Елена Львова – Вместо погибшей сестры (страница 9)

Я:Все в порядке.

Нина:Я могу приехать сегодня?

Несколько секунд смотрю на экран. После недавнего скандала следовало бы дать понять, что мой дом не место для ежедневных представлений. Но Алеша ждал ее еще до того, как увидел у ворот.

Я:С шести до семи.

Нина:Хорошо.

Через минуту она присылает еще одно сообщение:

Нина:Передайте, пожалуйста, охране.

Будто я могу забыть. Но все же звоню на пост и отдаю распоряжение. Затем возвращаюсь к документам. В шесть без двух телефон снова вибрирует.

Нина:Я приехала.

Не отвечаю. В семь Лариса сообщает, что Нина ушла, Алеша с ней съел половину котлеты и попросил включить свет в маминой комнате.

— Зачем?

— Не знаю, Олег Игоревич, — бормочет она. — Сказал, чтобы маме не было темно.

Я закрываю глаза.

— Не выключайте.

На следующий день все повторяется.

Нина:Сегодня можно приехать?

Я:В шесть.

Нина:До семи?

Я:Да.

На третий день Нина просит приехать раньше, потому что у нее изменилось расписание на работе. На четвертый — задерживается на десять минут и предупреждает об этом трижды.

Каждую встречу приходится согласовывать со мной, словно речь идет о посещении режимного объекта. Я сам установил этот порядок, но ее сообщения начинают раздражать сильнее. В них нет ни просьбы, ни благодарности. Только время.

И каждый вечер после ее ухода Лариса докладывает:

Алеша поел, поговорил, согласился искупаться. По всему видно, что с Ниной сын оживает.

Вчера он впервые спросил, когда снова пойдет в сад. Потом принес Нине книгу и позволил прочитать две главы. С матерью он отвечает односложно. С Ларисой почти не разговаривает. Мне по телефону говорит, что все хорошо, и первым прощается.

Но стоит приехать Нине, в доме появляется ребенок.

К концу недели я возвращаюсь раньше обычного. Не ради нее и даже не ради Алеши. Встречу отменили, а сидеть в кабинете без дела бессмысленно.

В холле непривычно тихо.

— Где все? — спрашиваю у Ларисы.

Она указывает на кухню.

— Нина Сергеевна кормит Алешу.

Я смотрю на часы. Семь. Их время закончилось.

На кухне Алеша сидит на коленях у Нины. Перед ним тарелка почти остывшего супа. Нина держит ложку, но не пытается поднести ее ко рту.

— А потом мама сказала, что это самый некрасивый торт на свете, — рассказывает она.

— Она сама его испекла? — спрашивает Алеша.

— Конечно. Поэтому мы его весь съели, чтобы никто больше не увидел.

Сын улыбается и сам берет ложку. Они не замечают меня. Нина рассказывает о каком-то Верином дне рождения, о сгоревших коржах и креме, который пришлось соскребать со стен. Я не знаю этого, меня тогда еще не было в жизни Веры. Да и вообще никогда не было.

Алеша съедает еще одну ложку.

— Папа! — наконец замечает он меня. — Ты сегодня рано.

В его голосе столько удивления, будто я приезжаю домой раз в месяц.

— Как видишь.

Нина оборачивается. Улыбка исчезает.

— Мы заканчиваем.

— Вы должны были закончить пять минут назад, — холодно сообщаю ей.

— Он только начал есть, — Нина виновато отводит глаза.

— Лариса его докормит.

Алеша сразу кладет ложку.

— Я больше не хочу.

Нина смотрит на меня так, словно это я отобрал у него тарелку.

— Еще пять ложек, — спокойно предлагает она сыну. — И я пойду.

— Три, — фыркает Алеша.

— Четыре.

— Ладно.

Он снова принимается за суп. Я остаюсь в дверях, чувствуя себя лишним на собственной кухне.

— Сегодня он сам выбрал одежду и убрал игрушки, — сообщает Нина, не глядя на меня. — Еще согласился завтра выйти на прогулку.

— Мне обязательно получать отчет от вас?

Теперь она поднимает глаза и смотрит укоризненно.

— Видимо, больше некому рассказать.

Ответ готов сорваться с языка, но рядом Алеша. При нем Нина особенно смелая: знает, что я не стану спорить.

Сын съедает последнюю ложку и показывает ей пустой рот.

— Все.

— Договор есть договор.

Нина вытирает ему губы салфеткой, помогает спуститься со стула. Алеша тут же хватается за ее руку.

— Ты завтра придешь? — смотрит с надеждой.

— Если папа разрешит.

Они оба смотрят на меня. Глаза одинаковые. Огромные и полные мольбы.