Елена Львова – Вместо погибшей сестры (страница 2)
Земля бьется о крышку гроба тихо. Почти буднично. Я ждала другого звука. Грохота, треска, чего-нибудь такого, от чего все вокруг наконец поймут: это происходит на самом деле.
Веру сейчас закопают. Мою сестру. Самого близкого и родного мне человека.
Люди прячут лица от дождя и по очереди бросают в могилу горсти мокрой земли. На крышке гроба лежат красные розы. Вера не любила красные. Говорила, что они пахнут пафосом и дешевыми извинениями.
Я принесла белые тюльпаны. Продавщица предупреждала, что до вечера они могут не дожить. До вечера им и не нужно.
— Девушка, ваша очередь, — тихо говорит распорядитель.
Беру горсть земли. Глина забивается под ногти.
— Ты обещала, что мы состаримся вместе, — шепчу я.
Земля сыплется вниз. Я отступаю. Женщины плачут. Мужчины говорят, какой Вера была светлой.
Вера не была светлой. Она была громкой, упрямой, обидчивой и совершенно не умела проигрывать. Ненавидела манную кашу, боялась гусениц и всегда опаздывала.
Светлыми называют мертвых, о которых больше нечего сказать.
— Машины ждут, — раздается рядом мужской голос.
Олег.
Черный пиджак застегнут на все пуговицы. Волосы намокли, на висках блестят капли. Он стоит ровно, будто мы не на кладбище, а перед офисом и немного задерживаем начало совещания. За все утро Олег не заплакал ни разу. Вера называла его человеком из камня и недоумевала, зачем вышла за него замуж. Хотя здесь, все очевидно…
— Где Алеша? — спрашиваю ровно.
— Дома.
— Почему его не привезли?
— Потому что ему шесть лет, — сухо поясняет Воронцов. — Ему незачем было это видеть.
— Вы решили за него?
Между бровей Олега обозначается складка.
— Я его отец.
Три слова. Негромкие, но ими он мгновенно ставит между нами стену.
— А я его крестная, — упрямо вздергиваю подбородок. — Я поеду к Алеше.
— Сегодня не лучший день.
— Для встречи со мной?
— Для новых потрясений, — пожимает Олег плечами. Все его движения четкие, словно отрепетированные.
— Я знаю Алешу с рождения. Я не потрясение.
— Поэтому должны думать о нем, а не о себе, — его взгляд ставит точку в нашем споре. Против этой махины сложно идти, тем более сегодня, когда мой внутренний ресурс ушел в глубокий минус.
— Олег, — произносит женщина за его плечом. — Гости уже идут к машинам.
Ирина Аркадьевна подходит к нам, осторожно ступая по размокшей земле. На ней черное платье без единой капли, темные очки и идеально повязанный платок. Даже дождь, кажется, не решается коснуться ее без разрешения.
Она обозначает объятие, едва прикоснувшись щекой к моему виску.
— Держитесь, Ниночка.
Всю жизнь я была для нее Ниной. Ниночкой стала сегодня.
— Я хочу увидеть Алешу, — говорю ей.
— Конечно. Завтра, — улыбка на ее лице могла бы говорить о доброжелательности, но я ее не чувствую.
— Почему не сейчас?
— Он только уснул. Ночью плакал, звал маму. Врач дал ему успокоительное.
— Какой врач? — невольно дергаюсь я. — Что ему дали?
— Все назначено по возрасту. Не волнуйтесь.
Мою сестру только что закопали. Ее сыну дали неизвестное лекарство. Но мне не нужно волноваться.
— Можно я просто посижу рядом, пока он спит? — прошу я, готова даже умолять если потребуется.
— Зачем? — хмуро спрашивает Олег.
Он действительно не понимает.
— Затем, что вчера Алеша потерял мать.
— Он потерял ее не вчера.
— Для него — вчера. Только вечером ему сказали правду.
Вчера племянник сидел на полу моей кухни, катал машинку и спрашивал, когда мама вернется из больницы. Я не смогла ответить. Сказала, что папа сам с ним поговорит.
Вера никогда не лежала в больнице. Она умерла на месте.
— С Алешей няня, — строго говорит Олег.
— У него нет няни.
— Теперь есть.
Нет мамы, зато появилась няня. В доме Воронцовых все решается быстро.
— Я все равно приеду.
Ирина Аркадьевна снимает очки. Ее глаза сухие.
— А если Алеша увидит вас в таком состоянии и снова начнет плакать? Вы напоминаете ему о матери. Дайте ребенку хотя бы несколько дней покоя.
Слова настолько правильные, что возражать им почти неприлично.
— Завтра, — решительно заявляет Олег. — После шести.
— Мне не нужно ваше разрешение, чтобы увидеть племянника, — пытаюсь спорить, но выглядит это все слишком жалко.
— В мой дом — нужно.
Юридически Олег прав. Я всего лишь тетя. Мать Алеши — Вера. Она выносила его, родила и растила. Я лишь отдала сестре свою яйцеклетку, чтобы у нее появился ребенок. Но люблю его я не меньше.
— Могу я хотя бы поговорить с ним по телефону? — выпрашивать так унизительно, но они не оставляют мне выбора.
— Когда проснется, — кивает Олег.
— Я буду ждать.
На поминках мне трижды предлагают поесть. Я трижды отказываюсь. Олег закрыл ресторан целиком. В центре стола стоит фотография Веры. На ней ей двадцать, она смеется, запрокинув голову. Этот снимок сделала я.
Сажусь напротив и жду звонка. Люди подходят, говорят слова, которых я не слышу. За соседним столом Олег разговаривает с адвокатом, будто сегодня обычный день. Иногда смотрит на часы. Один раз на телефон. На меня не смотрит вовсе.