Елена Львова – Ты (не) должна знать о сыне (страница 2)

Женщина за стойкой качает головой:

– Нет. Никто не звонил, не приходил. Ни имени, ни телефона. При себе – только одежда. Ни документов, ни украшений. Полный ноль.

Я не сразу отвечаю. Просто стою и думаю над всем этим. Меня это не должно интересовать в любом случае. Свою работу я сделал. Но все же выдавливаю:

– Если кто-то появится… найдите меня. Я буду в ординаторской.

Глава 2 Егор

Записываю последние строчки в истории болезни. Почерк скачет. Чернила ложатся неровно, бумага кажется влажной, хотя я точно знаю – в помещении сухо. Просто руки предательски дрожат. Не от усталости, нет. Это что-то другое. Что-то между выбитым из организма адреналином и незавершенной внутренней работой. Как будто операция еще продолжается, только теперь не скальпелем, а чем-то другим – тишиной.

Складываю карту. Автоматически. Мозг предлагает пойти в ординаторскую, закрыться, налить себе кофе, посидеть в кресле, включить свет и попробовать отдохнуть. Но ноги несут в другую сторону. Я поворачиваю направо, по коридору. Там, где неонатология и детская реанимация.

Не должен. Это не моя зона. Не мой пациент. Я нейрохирург, разбираюсь с тканями мозга, дети не мой профиль. Но иду. Не ради отчета. Не ради протокола. Просто, потому что не могу иначе.

Медсестра на посту узнает меня с первого взгляда. Она ничего не говорит. Только слегка кивает, словно понимает. Я прохожу мимо, притормаживая у окна. Там, за стеклом – кувез. Прозрачный, пластмассовый, полный трубок и слабого тепла. А внутри – он. Тот, кого вытащили из живота мертвой девушки. Ну, почти мертвой. Почти.

Подхожу ближе. Замираю.

Он не двигается. Совсем. Только редкое подрагивание грудной клетки говорит, что внутри – есть жизнь. Маленькая. Нестабильная. Почти неосязаемая. Но есть.

Ребенок крошечный. Бледный, кожа почти сливается с белым одеялом. Головка без волос. Глаза закрыты. Рот приоткрыт, а нос морщится едва заметно при вдохе. Он дышит. Сам. Старается. Сильный мальчик.

– Все стабильно, – говорит медсестра, подходя сбоку. Голос ее тихий, как будто боится нарушить хрупкий покой. – Держим его на кислороде. Дыхание слабое, но идет. Сердце пока держится. Пульс скачет, но держится.

– Вес?

– Два триста. Маловато. Сатурация в пределах нормы. Артериальное давление низкое, но стабильное. Показатели пока внушают осторожный оптимизм.

Я молча смотрю на экран. Не вчитываюсь в цифры – я их знаю наизусть. Мне нужно другое – видеть своими глазами. Проверить. Убедиться.

– Родные? – спрашиваю после паузы.

Медсестра качает головой:

– Никого. Ни звонков, ни сообщений. Документов при поступлении не было. Ни имени, ни адреса. Ни даже телефона. Девушка как будто… Брошенная.

«Брошенная» эхом отдается в голове. Интересно…

Это слово остается висеть в воздухе. Я сжимаю челюсти, чувствую, как ноют суставы в пальцах.

Я жду, пока медсестра уйдет. Остаюсь один. В помещении тихо, даже аппараты гудят как будто глуше. Свет над кувезом мягкий, теплый, почти домашний. Как будто эта коробка – единственное безопасное место в мире. Хотя для этого малыша так и есть.

Я опускаю ладонь на стекло. Малыш не реагирует, но мне все равно. Контакт не для него. Для меня.

– Ты не должен был выжить, – говорю тихо. – Но выжил. Горжусь тобой. Настоящий мужик.

Пауза. Вдох. Выдох.

– Мама твоя тоже боец. В сознание не пришла, но борется. Мы не сдаемся, понял? Мы. Трое.

Молчу. Смотрю на него долго. Он не знает, что родился в неподходящее время и в неподходящем месте.

– Я не отдам тебя в статистику, – говорю я почти шепотом. – Не отдам в чертовы проценты. Не позволю умереть просто потому, что ты не вовремя. Ты вовремя. Именно сейчас. Именно здесь.

Я отступаю на шаг. Смотрю еще секунду. И только тогда ухожу.

За спиной – тонкое шипение воздуха, слабое мигание монитора и сердце, которое еще бьется. Это все, что нам пока нужно.

Выхожу из детской реанимации, чувствую, как ноги гудят от напряжения. Голова тяжелая, будто налита свинцом. Сколько часов я на ногах? Вторые сутки пошли. Организм работает по инерции, как старый мотор, который глохнет, но еще тащит. Я и сам не понимаю, как держусь. Не ел, не пил, не спал. Обычная история. Только сейчас почему-то тянет вниз, будто земля плотнее стала.

Мимо проходит Света, медсестра. Она кидает на меня взгляд, тормозит.

– Ты опять не ел? – спрашивает с мягкой укоризной. – Егор, ты сейчас свалишься. И кому тогда лучше будет?

Я не отвечаю. Просто выдыхаю.

Света оборачивается, понижает голос:

– Если хочешь… я тебе еду разогрею. Еще утром принесла, как знала, что пригодится. Специально, кстати, для тебя. Пойдем?

Не сопротивляюсь. Света бывает очень настырной, но бороться с ней у меня нет сил. Да и поесть и правда не мешает. Не потому что хочется, а потому что иначе отключусь прямо в коридоре.

– Ну пойдем, попробуем, что там у тебя, – говорю я.

Она улыбается, будто ждала этого момента много лет. Ведет меня в ординаторскую, где уже накрыт поднос: пирог и пюре с котлетами, даже чай с лимоном.

Я сажусь, не снимая халат. Просто опускаюсь в кресло и чувствую, как тело тает.

Света включает микроволновку. Говорит что-то – про смену, про ребенка в соседнем боксе, про врачей, про ночь. Я почти не слышу.

Голова падает на грудь. На секунду. Всего на секунду. Но это уже не я – это организм. Я отключаюсь.

Темнота. Полоска сна. Вздрагиваю.

И в эту самую секунду за стеной – резкий сигнал. Короткий, пронзительный, как выстрел.

– Остановка! – раздается голос дежурной. – Бокс три, пациентка после ДТП!

Я мгновенно вскакиваю на ноги, сердце колотится в горле. Никакого сна. Никакого отдыха. Я бегу обратно.

Потому что именно сейчас решается главное.

И я должен успеть.

Глава 3 Егор

– Готово! – выкрикивает медсестра. Голос режет, как скальпель.

Разряд. Сердце дергается. Монитор все еще молчит. Прямая линия.

– Еще раз! – командует Аркадич, и я киваю, даже не глядя.

Второй разряд. Все тело пациентки вздрагивает, будто вырванное из тьмы. Но мониторы упрямо рисуют ровную черту. Время уходит. Мы теряем ее.

Третий. Пауза – бесконечно долгая. И вдруг… пик. Еще один. И еще. Волна на экране дрожит, как жизнь, возвращающаяся по капле.

– Есть! – выдыхаю я. – Пульс пошел!

Я отступаю. Дыхание сбито, ладони мокрые под перчатками. Футболка прилипла к телу. Спина ломит, будто я сам провел эту дефибрилляцию.

Аркадич хлопает меня по плечу. Я не чувствую ни гордости, ни облегчения. Только пустоту и… странное, отстраненное выгорание.

Я сажусь у стены, сползаю вниз. Пол холодный, прохладой пробирает через ткань. Сижу и смотрю в одну точку, как будто там ответ на все.

Мы ее вернули. Опять. Как долго она продержится? И сколько еще таких «опять» я выдержу? Сколько раз я могу вытащить людей из небытия, не разрушив себя по частям?

Глаза закрываются сами. Я не засыпаю – я просто выключаюсь. Как перегоревшая лампа. Опять.

Меня будит легкое, почти материнское прикосновение к плечу.

– Доктор… Егор Алексеевич…

Открываю глаза. Надо мной склонилась Мария Петровна, санитарка. Ее лицо знакомо с первого дня интернатуры: морщины, усталые глаза, седые волосы, собранные в аккуратный пучок. Женщина с руками, которые видели больше боли, чем половина ординаторов вместе взятых.

– Вы всю ночь как на углях. Я думала, свалитесь, – мягко говорит она, укрывая меня взглядом. – Совсем себя не бережете, доктор. А ведь от Бога вы. Уж я на своем веку повидала – и таких, что по бумажкам работают, и таких, что от страха бегут. Но вы – не из них. Вы другой.

Я натягиваю слабую улыбку. Суставы скрипят, спина отзывается тупой болью. Смотрю на часы. 06:43. Солнце уже касается окон. Через полтора часа – обход.