Елена Львова – Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б (страница 4)

— Держи, — командую я, и через минуту в моих ладонях бьется маленький, мокрый комочек. Олененок. Самец.

Чищу ему дыхательные пути, тру жестким полотенцем — и он издает первый тонкий, жалобный звук. Звук, который значит: «Я буду жить».

Потом — швы, уколы, забота на автомате. Важенка, обессиленная, но уже спокойная, тянется к детенышу. Мои руки начинают дрожать только теперь, когда все позади и адреналин медленно отступает, оставляя ледяную усталость.

Эту усталость я приношу с собой домой. Дом встречает меня тишиной и теплом. Скидываю доху, потом сапоги и только тогда, опираясь о косяк, позволяю себе выдохнуть.

— Мама!

Ванечка, маленький метеор в пижаме с оленями, врезается мне в ноги, обвивая их тонкими ручками. Приседаю, прижимаю его к себе, вдыхаю запах детского шампуня и теплой фланели. Вся стойкость, весь лоск растаяли в этом объятии.

— Я ждал, — шепчет он мне в шею.

— Знаю, солнышко. Все хорошо.

Няня, соседка Галина Сергеевна, кивает с порога кухни:

— Все хорошо прошло?

— Слава Богу. Спасибо, Галина Сергеевна, что за Ванечкой присмотрели. Идите домой, отдыхайте.

Остаюсь одна с сыном. Наливаю ему молока, а себе чаю, сажусь за стол и чувствую, как ноет каждая мышца. Ванечка, прильнув ко мне боком, выводит что—то цветными карандашами.

— Мама, а тот олененок… он будет жить?

— Будет, — провожу рукой по его мягким волосам. — Он сильный.

На полке, рядом с книгами по ветеринарии, стоит фотография в простой рамке. Там я моложе, улыбаюсь, а мужчина с добрыми глазами и недельной щетиной обнимает меня за плечи. Рядом копошится двухлетний Ванюша. Мой муж был геологом. Его не стало три года назад — обрушился шурф под Верхоянском. С тех пор мой мир состоит из работы и этого мальчика за столом. И этого достаточно.

Звонок заставляет вздрогнуть. На экране — «РОМАН».

— Наташ, — его голос, всегда немного глуховатый, сейчас звучит отдаленно, на фоне — неясный городской гул. — Слышал про важенку. Ты молодец, как всегда. Герой.

— Да какой я герой? Скажешь тоже. Просто работа, — отпиваю чаю. — Ты где? В Москве?

— Ага. Шум, гам, суета. Тоска, Наташ. По тишине уже соскучился.

Я улыбаюсь. Он также любит наши бескрайние снега и морозную тишину, как и я.

— Звонишь—то не просто так. Что случилось?

Роман на том конце молчит секунду.

— Друг у меня в доме поселился. Из Москвы. Марк. Городской до мозга костей. Как инопланетянин в наших краях. У него обстоятельства сложные. Я ему все инструкции оставила, но знаешь…

Чувствую, как внутри что—то настораживается.

— Ром, у меня своих дел полон рот. Ванечка, ферма, отчеты. Я не нянька для твоих столичных друзей.

— Знаю, — говорит он мягко, но настойчиво. — Не нянька. Просто… глянь одним глазком. Чтоб не помер от холода или голода или не натворил чего.

— Он взрослый мужчина, — возражаю, но уже без прежней твердости. Я обязана Роману. После смерти мужа именно он, тогда еще новый хозяин «АрктикАгро», дал мне шанс увидев в дипломе и отчаянных глазах потенциал. Он стал надежным, ненавязчивым другом нашей маленькой семье.

— Взрослый, — соглашается Роман. — Но в нашей взрослости — разная соль, Наташ. Ему сейчас… как выгоревшему полю. Просто глянь. Сделай мне одолжение.

Фраза «выгоревшее поле» задевает за живое. Слишком хорошо знаю, что это такое.

— Ладно, — вздыхаю. — Заеду. Завтра.

— Спасибо. Ты золото.

Связь обрывается. Отставляю чашку. «Выгоревшее поле». Значит, проблемы не с законом или бизнесом, как я подумала сначала. Значит, душевные. Еще хуже. Столичные неженки со своими душевными проблемами мне особенно неприятны — в моем мире не до сантиментов, здесь борются за жизнь в самом прямом смысле.

На следующий день, завезя Ванечку в детский сад, направляю свой УАЗ в сторону дома Романа. Подъезжаю к дому. Сугроб у калитки разворочен, будто его атаковали, а не расчищали. Углы губ дрогнули от легкого презрения.

Я иду к крыльцу, и мой взгляд выхватывает приоткрытую дверь и ленивую струйку дыма, вьющуюся из—под косяка. Раздражение бьет, как ток: неужели он уже успел все поджечь?

Ускоряю шаг, толкаю дверь сильнее. Воздух внутри тяжелый, едкий, холодный. В доме почти так же, как на улице.

— Эй! — бросаю в пространство, не скрывая резкости.

Поворачиваю голову и вот он. Невыспавшийся, небритый и напряженный москвич сидит у распахнутого окна, закутавшись в доху, упрямо уставившись в экран ноутбука. Печь чадит, дверца топки приоткрыта, очевидно, в отчаянной попытке не задохнуться. Он слышит шаги, поднимает голову. Его лицо бледное, глаза покраснели от дыма, но в них нет паники. Только упрямство и холодная, злая решимость.

— Вы вообще в курсе, что угарный газ не пахнет? — спрашиваю я, даже не поздоровавшись, подходя к печи. Взглядом отмечаю закрытую заслонку. Корень проблемы.

— В курсе, — отзывается он хрипло. — Поэтому окно открыто. Ищу золотую середину между гипоксией и гипотермией. Пока не очень получается.

Я не отвечаю. Просто наклоняюсь и одним резким движением откидываю заслонку. Сразу слышится гул — тяга просыпается, и дым начинает уходить в трубу, переставая валить в комнату.

Он молча наблюдает. Потом произносит, глядя в экран:

— Спасибо за демонстрацию. Думаю, минут через пятнадцать я бы и сам до этого додумался. Методом исключения.

В его тоне легкая, язвительная снисходительность. Словно я лишила его удовольствия решить головоломку самому.

Все внутри меня закипает. Я приехала сюда по просьбе Романа, оторвавшись от тонны дел, вижу, что человек в шаге от отравления, и… и получаю в ответ лекцию о своевременности помощи?

— Методом исключения? — мой голос становится опасным, тихим. — У вас, простите, всего два варианта было: открыть эту железку или продолжать дышать продуктами горения. Какой третий вариант вы исключали? Силу мысли?

Он, наконец, отрывает взгляд от экрана. Встречает мой взгляд. В его глазах вспыхивает огонек спортивного интереса. Ему, кажется, даже нравится этот диалог.

— Третий вариант — разобраться, почему система не работает как задумано, — парирует он. — Я инженер. Я не привык просто дергать рычаги. Я привык понимать процессы.

— Отлично, — говорю я, и мое терпение лопается. — Пока вы тут будете «понимать процессы», изучая теорию горения на практике, я пойду к реальным живым существам, которые в этом понимании не нуждаются. Им просто нужно, чтобы их не травили и кормили вовремя. — Я киваю в сторону окна, где вдалеке виднеется вольер с Байкалом.

— Вы кормили Байкала?

— Мы… обменялись взглядами, — сухо отвечает он.

— Обменялись взглядами, — повторяю я, и в голосе звучит лед. — Поздравляю. Надеюсь, ваш взгляд был достаточно калорийным. Потому что с утра он должен получить свой корм, а не философские дискуссии.

Я вижу, как его скула дрогнула. Попала в цель. Он знает, что проиграл этот раунд. Но сдаваться не собирается.

— Справлюсь, — бросает он. — Не первый раз в жизни учусь.

— Учиться — это смотреть, слушать и иногда задавать вопросы, — отрезаю я, поворачиваясь к выходу. — А не делать вид, что ты и так все знаешь, пока не надышишься угаром. Роман просил проверить, живы ли вы. Вы живы. Пока что. Моя миссия выполнена.

Я не оглядываюсь. Чувствую его взгляд у себя в спине — колкий, оценивающий.

— Девушка, — слышу я его голос. Он не извиняется. Он просто останавливает меня.

Останавливаюсь в дверном проеме, не оборачиваясь.

— Меня зовут Наталья Петровна, — отрезаю я.

— Наталья Петровна, передайте Роману, — говорит он с прежней язвительной легкостью, — что его дом в порядке. А его собака… обладает исключительно проницательным взглядом.

Я просто выхожу, хлопнув дверью. Не сильно. Но достаточно звонко.

Сажусь в машину, завожу двигатель. В груди все кипит от злости. Выгоревшее поле, говорил Роман? Поле, напичканное минами самолюбия и язвительности.

И черт побери, в этом есть какой—то вызов. Какой—то противный, раздражающий вызов.

Глава 4. Марк

— Меня зовут Наталья Петровна, — отрезает она.

— Наталья Петровна, передайте Роману, — отвечаю я с привычной язвительной легкостью, — что его дом в порядке. А его собака… обладает исключительно проницательным взглядом.