Елена Львова – Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б (страница 3)
— Нет, — отвечаю я после слишком долгой паузы. Горло пересохло. — В офис.
Офис встречает меня как лазарет после эпидемии. Звуки приглушены, люди перемещаются бесшумно, на цыпочках. Они улыбаются, но уголки губ подрагивают. Они смотрят куда угодно — на мониторы, в окна, на кончики своих ботинок, — только не на меня. Как будто я не босс, а нулевой пациент, разносящий заразу.
На гигантской смарт—панели в переговорной отображен график. Красная линия, точная и безжалостная, как порез, уходит вниз.
— Это паника, — говорю я, и мои слова падают в мертвую тишину комнаты. — Временный спад.
Пиар—директор, Елена, женщина с уставшим лицом, осторожно кашляет.
— Марк, СМИ раскручивают историю. Им нужен… персонаж. Скандал. Пока инженеры не залатают дыру… вам лучше дистанцироваться.
Я смотрю на них на всех. На лица, которые знаю годами. На Елену из PR, которая когда—то защитила компанию от первого серьезного скандала ценой двух бессонных ночей. На Сергея, финансового директора, который пришел ко мне из крошечного стартапа и вырос вместе с «КиберВосторг».
И сейчас я вижу в их глазах страх за компанию, которую мы строили вместе. Страх за свои семьи. И, да, страх за меня.
Елена первая находит в себе силы посмотреть мне прямо в глаза.
— Марк, — говорит она тихо, но четко. — Ты горишь на радаре. Каждое твое слово, каждый выход — это новый информационный повод. Пока технари не починят софт… тебя просто съедят. Нам нужна пауза. Тебе, чтобы отдышаться. Им — чтобы работать без камер в окне.
Сергей кивает, глядя в стол.
— Акции упадут еще на пару дней, это неизбежно. Но если мы уберем из уравнения «персону», шумиха начнет затихать. Юристы говорят, что у нас есть две—три недели, чтобы все исправить и выйти с официальным опровержением. Но для этого… для этого тебе не надо быть в эпицентре.
Я превратился в мишень. И это бьёт больнее, чем если бы они меня ненавидели.
— Вы предлагаете мне… спрятаться? — медленно произношу я, и в голосе слышится металлический отзвук.
— Мы предлагаем временно снизить… градус, — поправляет финансовый директор, избегая моего взгляда. — Ваше присутствие в медиаполе только подливает масла.
В этот момент телефон снова начинает свой безумный танец. Я бросаю на него взгляд, готовый швырнуть его в стену. И замираю.
На экране — имя: «РОМА ЯКУТ».
Мой институтский друг из нашего Круга шести — компании, с которой мы когда—то делили общагу, дешевый кофе и уверенность, что весь мир нам по плечу.
Роман после выпуска поехал «на годик» в Якутск, хотел набраться опыта, посмотреть страну, поработать в поле. И, как это обычно бывает с самыми странными решениями, именно оно оказалось самым правильным. Он там остался.
Сначала — начальником участка. Потом — руководителем. Потом — владельцем. Сейчас половина района работает на его предприятие, а его мир — это не падающие графики, а тракторы, олени и люди, которые не смотрят новости.
С тех пор он не Роман. Он — Якут.
Я принимаю вызов, отвернувшись от своих бледных директоров.
На экране возникает его спокойное, уверенное лицо. За его спиной не стекло и бетон, а массивные деревянные стены, полка с книгами в потертых переплетах и
— Ну что, столичная звезда, — раздается его глуховатый, узнаваемый голос. — Еще дышишь или уже разорвали?
— Пока на плаву, — выдавливаю я, и губы сами растягиваются в первую за день настоящую, усталую ухмылку. — Но, если еще один журналист спросит про шпионаж, я, пожалуй, соглашусь. Хотя бы для разнообразия.
Он громко смеется. Как человек, у которого сейчас нет ни журналистов, ни инвесторов, а за окном не мегаполис, а несколько тысяч гектаров своей земли.
— Слушай, а ты чего дергаешься—то? — спрашивает он просто, будто речь о починке забора.
— Потому что тут ад, Ром! — голос срывается, и я понижаю тон, отходя в угол. — Меня снимают из—за каждого куста. Каждый чих — в заголовках. Мне нельзя высунуть нос.
Он молча смотрит на меня с экрана, и в его взгляде нет ни паники, ни осуждения. Только внимательное, немного ироничное изучение. Затем пожимает плечами.
— Ну так исчезни.
— Куда?! — почти срываюсь я. — На Мальдивы? Меня и там через два часа найдут!
— Ко мне, — говорит он, как о чем—то само собой разумеющемся. — Поживи в моем доме. Воздух сменишь. Отдохнешь.
Я моргаю. Мозг, заваленный юридическими сводками и котировками акций, отказывается обрабатывать эту информацию.
— У… тебя? На краю географии? Якут, у меня тут компания к дну идет!
— Вот потому и надо, — его логика железобетонна и неопровержима. — Пара недель. Твои технари дыру залатают, а журналисты на нового дурака переключатся. А я как раз в Москву собираюсь на выставку. Поживу у тебя.
Я смотрю на его спокойное лицо на экране. Потом на свою команду, которая уже шепчется у графиков, не глядя на меня. Чувствую, как под ребрами сжимается холодный, тугой ком. Это единственный выход, который не выглядит полным поражением.
— Ты предлагаешь… поменяться жизнями? — уточняю я, и в голове уже проносится абсурдная картинка: я в ушанке, он в моем смокинге.
— А что? — он снова пожимает плечами. — У меня тишина. И тебя там точно никто не найдет. Разве что медведи, но они поспокойнее твоих журналистов будут.
— Ты сумасшедший.
Я смотрю в окно. Внизу снова толпа. Камеры. Вспышки. Телефон снова вибрирует.
Я закрываю глаза. Веки тяжелые, будто отлиты из свинца. За ними пляшут красные линии графиков и вспышки фотокамер. А потом образ: бескрайняя белая тишина. Ни вопросов, ни упреков. Никого.
Делаю глубокий, дрожащий вдох.
— Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как почва уходит из—под ног. Остается только эта безумная соломинка. — Две недели. Просто переждать. Я… подумаю.
На экране Роман широко и по—доброму улыбается.
— Долго не думай. Завтра отзвонись, все подробно обсудим.
Связь обрывается. Экран гаснет, оставляя меня с моими негромкими, избегающими взгляда сотрудниками.
Глава 3. Наталья
Снег под ногами поет тонким, высоким, стеклянным звуком, который говорит: хозяйка здесь зима, и она не прощает ошибок. Я иду твердо, привычно, не обращая внимания на завывание пурги за воротником. Фонарь в руке выхватывает из белой мглы очертания фермы, а в голове уже выстраивается план. Сообщение от дежурного было коротким и тревожным: «Важенка номер 43. Затяжные роды. Не выходит».
В загоне пахнет снегом, дыханием животных и страхом. Самка лежит на подстилке, ее бока ходят ходуном от схваток. Глаза, темные и мокрые, смотрят в пустоту. Помощник, Семен, мечется рядом, разводя руками.
— Второй час так, — говорит Семен, переминаясь с ноги на ногу. — Не идет. Может, подождем?
— Или начальству звонить? — предлагает кто—то.
— А вдруг сама разродится?..
Я опускаюсь рядом на корточки, не слушая. Спокойно, без суеты провожу ладонью по теплому боку животного.
— Не разродится, — говорю я. — Плод неправильно лежит.
Мужики переглядываются.
— Так… что делать—то?
— Воды теплой. Чистой. Быстро, — мой голос звучит не громко, но Семен замирает. — И инструменты. Стерилизатор. Лидокаин. Шовный материал.
Сбрасываю тяжелую доху, натягиваю поверх свитера прорезиненный фартук, тонкие латексные перчатки. Движения быстрые, точные, без суеты.
— Держите голову. Спокойно. Не давите.
Олениха дергается сильнее, бьет копытом по насту. Я наклоняюсь ближе.
— Тише, девочка… — говорю я тихо. — Сейчас.
Кесарево в полевых условиях — не геройство. Ремесло. Грязное, тяжелое, требующее холодной головы. Я не думаю о морозе за стенами, о том, что ближайшая клиника в пятидесяти километрах и свет здесь держится на двух лампах. Я думаю только о двух жизнях, которые сейчас зависят от моих рук.
— Держите. Спокойно, — говорю я.
Мои руки работают сами — точно, привычно, будто это не первый раз и не самый страшный. Секунды тянутся медленно. Потом вдруг движение. Слабое. Но живое.
— Пошел, — выдыхает кто—то за моей спиной.