Елена Львова – Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б (страница 6)
Мой мозг отказывается это принимать. В Москве за сорок восемь часов можно заказать ремонт, свидание и новый смысл жизни. А здесь пиццу… теоретически.
— Отлично, — нервно смеюсь в пустоту. — Значит, если я захочу поесть, мне нужно запланировать это за два дня.
Но я бы не был Марком Власовым, если бы так просто сдавался. Надо подумать... Под лестницей я видел картошку, как вариант, можно пожарить. Еще нужен хлеб. Точно! Хлеб. Как я сразу не додумался? Должен же быть тут какой—нибудь магазин. Хоть «Пятерочка» в землянке. На крайний случай — сельпо, киоск, человек с прилавком. Кто—то же здесь ест не только оленей.
Заодно поймаю интернет и позвоню в офис. Узнаю, какие там «две новости», которые сверлят мне мозг с момента приезда.
Эта мысль придает сил. Поиск магазина — это просто новая, крайне неудобная бизнес—задача под кодовым названием «Обеспечение продовольствием в условиях отказа цифровой инфраструктуры». Сейчас я ее легко решу.
Я смотрю на показание термометра – минус 25. Выдыхаю, это уже не фильм—катастрофа.
— Ладно, тундра, — бормочу я. — Раунд второй. Мы еще посмотрим кто кого.
Натягиваю доху, ушанку Якута и тут мой мозг начинает меня кошмарить. Идея выйти за пределы двора, сначала такая простая, теперь обрастает ледяными шипами ужаса. А что, собственно, там… снаружи?
Тундра.
Не двор и не район, и даже не парк с собачниками и латте. Тундра — это когда ты не в центре пищевой цепочки. Даже не рядом.
— Так, — говорю вслух. — Давай без паники. Ты взрослый человек и ты проверишь информацию.
Я медленно раздеваюсь и иду к спасительному окну. Открываю браузер: «Опасные животные Якутии». Замечательная формулировка…очень успокаивающая. Информация загружается мучительно медленно, по кусочкам. Картинки прогружаются пикселями, но и этого хватает.
Волк.Стаи. Особо опасны зимой, в голодный сезон.
Бурый медведь.Может не спать. Шатун.
Росомаха.Злобный, сильный, нападает на все, что считает добычей.
Я перечитываю.
— Простите… кто?
Каждое слово, как удар маленького ледяного молоточка по затылку. «Особо опасны… шатун… нападает…» Воображение тут же услужливо рисует картинку: я, бредущий по снегу, и пара желтых точек, неотрывно следующих за мной сквозь метель. Горло пересыхает.
И тут взгляд падает на белую громадину, спящую на крыльце — на Байкала. В моей перегретой страхом голове вспыхивает идея такой кристальной чистоты, что я почти слышу одобрительный звук «динь!». Вот же защита. Готовый, встроенный, фирменный телохранитель. Роман не просто так держит такую собаку. Это же местный стандарт безопасности!
Я обыскиваю прихожую, и нахожу широкий крепкий поводок с петлей на одном конце и массивным карабином на другом. Вещь серьезная, рассчитанная на мощь. Идеально.
С этим атрибутом власти я выхожу в двор. Байкал оценивающе щурится. Я решаю начать с дипломатии. Протягиваю руку для дружеского похлопывания по могучей шее.
Моя ладонь встречает упругий, плотный мех. Байкал, не меняя выражения морды, просто отводит голову в сторону, давая понять, что тактильный контакт не входит в его планы. Моя рука повисает в воздухе. Ощущение, будто меня мягко, но недвусмысленно отшили в баре.
— Ясно, границы обозначили, — констатирую я. — Переходим к оперативным вопросам.
Я отступаю на пару шагов, стараясь выглядеть авторитетно.
— Ко мне! — говорю я тоном, который обычно заставляет подчиненных вздрагивать.
Байкал продолжает лежать. Он смотрит на меня. В его взгляде нет непослушания. Есть чистое, незамутненное недоумение:
— Сидеть! — пробую я другую заведомо известную команду.
Он… вздыхает. Глубоко, так, что приподнимаются его бока. И медленно ложится, положив голову на лапы. Но делает он это не по команде. Он делает это потому что устал от моей дурацкой суеты. Это не послушание. Это игнор высшей лиги.
— Хорошо, тогда партнерство, — объявляю я, пристегивая карабин трясущимися руками и продеваю кисть руки петлю поводка, затягивая ее плотно на запястье. На всякий случай, чтобы не убежал. — Ты отвечаешь за безопасность периметра, а я за логистику. Взаимовыгодно, я считаю.
Байкал медленно поднимается, потягивается. Кажется, он согласен. Или просто пошел за мной, чтобы посмотреть, на каком еще дурацком поступке я погорю в этот раз.
Глава 6. Наталья
Мотор УАЗа урчит низко и ровно, отбивая ритм моему раздражению. За стеклом сплошная белая стена мира, стянутого морозом. Он рисует на ветровом стекле ледяные папоротники; я счищаю их, но они вырастают снова — настырные, как мысль о наглом москвиче.
Он всплывает перед глазами четко, как фотография. Покрасневшие от дыма глаза, но не от страха, а от упрямой злости. А тот взгляд, когда я к печи подошла. Ни капли растерянности, ноль благодарности. Чистое, концентрированное презрение. «Я сам разберусь». Всем своим видом кричал.
«Я сам разберусь», — передразниваю его мысленно и с силой сжимаю руль. Кожа перчаток яростно поскрипывает. Разберется. Конечно. Такие всегда уверены, что умнее всех на свете — умнее печки, умнее мороза, умнее здравого смысла. Пока не окажутся в ситуации, где их гениальность не греет и на полшага.
— Самоуверенный идиот, — думаю я с усталой, почти профессиональной констатацией. — Такие разбиваются с особым треском. Потому что падает не человек, а тщательно выстроенный им самим образ.
Самоуверенность — самый дорогой вид глупости. Особенно здесь, на Севере, за нее платят очень большую цену, а иногда расплачиваются жизнью.
Я уже видела этих «разберусь». Приезжали «специалисты», «вахтовики», «городские гении» с дипломами и планами на столичных листах. Нам, местным, с ходу лекции читали, как жить надо. А потом наступал первый настоящий мороз, отказывала первая техника, и в их умных глазах появлялась беспомощная пустота. Незнание — не грех. Нежелание признать, что ты ничего не знаешь, вот что убивает.
Я поворачиваю, впереди из белой мглы проступают четкие, незыблемые силуэты «АрктикАгро». Мой мир. Здесь все просто и жестоко в своей простоте: или делаешь — или замерзнешь. Или накормишь — или потеряешь. Никаких полутонов, никаких «я подумаю», «я разберусь». Здесь нужно знать и делать. А он… он даже печную заслонку открыть не догадался. Взрослый мужик. Одно слово — москвич.
Зачем я вообще трачу на него мысленное тепло, которого и без того в обрез? Нормальный мужик? Какое там. Московская неженка, который жизнь по глянцевым журналам изучал. Нахрен вы, такие, сюда претесь? В места, где вы, как лодка посреди океана? Чтобы нам потом разгребать последствия вашей гениальности?
Я выдыхаю длинной, белой струей пара.
Но работа не ждет. Я прибавляю газ. УАЗ с рычанием продирается вперед, к твердой земле, к реальным делам. А этот призрак в дыму пусть остается в моей голове, как досадная, но временная помеха. Пока не разобьется о реальность.
В моем кабинете пахнет лекарствами, шерстью и снегом, принесенным на сапогах. Работа кипит планово, без суеты. Сегодня подготовка к весенним прививкам. Я проверяю списки, сверяю с холодильником вакцин. Движения автоматические, точные. Это правильный мир. Здесь все по инструкции и здравому смыслу.
— Семен, как там номер 43? Новорожденный? — спрашиваю, не отрываясь от журнала.
— Крепчает, Наталья Петровна. Мать не отходит. Все в порядке.
Кивок. Хорошо. Одна жизнь спасена, работаем дальше.
Достаю телефон, набираю Романа. Странно…трубку берет только со второй попытки. Не похоже на него.
— Ром, я по препаратам для северного стада. Счет пришел, поводу оплаты за сыворотку, а у нас по договору совсем другие цифры…
Он слушает, но фоном у него какая—то возня, будто он на ходу, в толпе.
— Скинь мне всю информацию, я разберусь. Сейчас не очень удобно разговаривать.
— Хорошо. Не отвлекаю тогда. Но это нужно срочно решить.
Я уже собираюсь положить трубку, как слышу его голос:
— Погоди—погоди! С Марком познакомились? Рассказала ему все тонкости северной жизни?
Меня будто слегка током бьет. Эта тема сейчас, как нажать на больной зуб. Само собой вырывается:
— Твой Марк… Он...вообще нормальный? Он чуть не угорел. Сидел в дыму, читал какие—то инструкции. Печную заслонку открыть не догадался. Детский сад.
Роман заливается своим грудным, добрым смехом, будто я рассказала анекдот.
— Ну не будь так строга. Он хороший парень, надежный. Дай ему время адаптироваться.
Я молчу, представляя себе этого «надежного» парня, упрямо изучающего угарный газ на личном опыте.
— Я планировал, — продолжает Роман, — что ты его на производство привезешь, кабинет выделишь свободный. А то он без связи и интернета сыпью покроется. Тут и столовая, и все блага цивилизации. Пусть посмотрит, чем я занимаюсь, может посоветует чего. Он же у нас гений—программист.
«Гений». Слово режет слух. Здесь гении те, кто доит корову в сорокаградусный мороз или принимает трудного олененка в полевых условиях.
— Как—нибудь без его советов обойдемся, — сухо отвечаю.
Роман смеется еще громче, весело, беззлобно.
— Наташ, прояви гостеприимство. И да, дай ему ключи от моей машины, и пусть мне позвонит обязательно.
Я молчу секунду. Пальцы непроизвольно сжимают край стола.
— Хорошо, — говорю ровно, выжимая из себя это слово. — Передам.
Вешаю трубку. Стою, глядя на беспорядочные цифры в журнале прививок.