Елена Львова – Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б (страница 8)
И так же внезапно, как началось, все кончается. Байкал останавливается. Я лежу, отдышаться не могу, глотая ртом холодный воздух. Звенит в ушах. А потом из сугроба рядом выскакивает мальчишка лет шести в ярко—желтой куртке.
— Байкааал! — визжит он от восторга и бросается собаке на шею.
И происходит чудо. Гроза тундры, только что тащившая меня, как трофей, превращается в гигантскую плюшевую игрушку. Он виляет хвостом, лижет ребенку лицо и уши, а тот смеется и пытается обнять его толстую шею. Картина идиллии. Собака и дитя. Я же лежу в двух метрах, привязанный к счастливому псу, как нелепый и ненужный прицеп.
Я медленно, со звуком, похожим на стон раздавленного тюленя, поднимаюсь. Каждый мускул ноет. Я отряхиваюсь, и с меня сыпется целый сугроб. Поводок все еще мертвой хваткой впился в запястье. Я стою, красный от усилий и унижения, и смотрю на эту сцену.
— Супер, — шепчу я, пытаясь ослабить петлю, которая впилась в плоть. — Лучше и не придумаешь.
Я вожусь с проклятой петлей, которая впилась в запястье как удавка. Пальцы закоченели и не слушаются.
И тут слышу шаги. Медленные, уверенные, хрустящие по снегу. И тот самый голос, спокойный и режущий, как лезвие по льду.
— Ваня, хватит душить собаку. Она тебе не игрушка.
Я замираю, не поднимая головы. Вижу в периферии зрения меховые сапоги, практичные, без намека на каблук. У меня внутри все обрывается. Да блин, ну почему ОНА? Почему всегда она, в самый идиотский момент? Закон подлости во всей красе. Медленно, преодолевая дикое желание провалиться сквозь землю, поднимаю взгляд.
Она не говорит ничего. Просто стоит и смотрит. Ее взгляд медленно ползет по мне — от моего, должно быть, идиотски гордого лица, вниз, к руке, затянутой в петлю… и к собаке. Пауза тянется вечность.
— Эффектно, — наконец произносит она. Всего одно слово. Но в нем — целый мир насмешливого превосходства. Оно висит в воздухе, как пощечина.
Горло у меня пересыхает. Снег тает за воротником, стекая холодной струйкой по спине. Я пытаюсь отцепить проклятую петлю, но мои пальцы — просто деревянные палки.
— Это… тренировочный инцидент, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, неубедительно даже для меня самого. — Проверка систем на прочность.
Она молча подходит ближе. Смотрит на мою красную, врезавшуюся в кожу кисть, на то, как я беспомощно ковыряюсь в узле.
— В следующий раз, для полного антуража, советую привязать поводок к поясу, — говорит она тем же ровным, ледяным тоном.
От этих слов меня будто ошпаривает кипятком унижения.
— Спасибо за ценную рекомендацию, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Обязательно оформлю ее в виде меморандума. «Техника безопасности при эксплуатации локального природного явления по кличке Байкал».
Мальчишка отрывается наконец от собаки и смотрит на меня большими, любопытными глазами.
— А дядя почему без санок катался?
Я чувствую, как скула начинает нервно дергаться. Наталья не отвечает ребенку. Ее взгляд все еще пригвожден ко мне.
— Это новый московский метод дрессировки? — спрашивает она. В голосе — та самая ядовитая, невыносимая легкость. — Метод активного погружения в среду? Или так выясняете предел прочности позвоночника?
Я открываю рот, чтобы парировать, найти какое—нибудь убийственное, остроумное слово, но в голове пустота, залитая адреналином и жгучим стыдом. Я просто стою, весь в снегу, с пристегнутой ко мне собакой, и чувствую себя последним идиотом на краю земли.
Она, наконец, отводит взгляд. Берет мальчишку за руку.
— Завтра заеду за вами в восемь утра, — бросает она через плечо, уже отворачиваясь, как будто на разглядывание этого зрелища больше не стоит тратить времени. — Поедем в «АрктикАгро». Там есть связь, интернет и прочие атрибуты цивилизации, без которых вы, судя по всему, и суток не протянете.
Она уводит ребенка. Я смотрю им вслед, комок ярости и бессилия стоит в горле. Я хочу крикнуть. Хочу спросить, где, черт возьми, тут магазин! Хлеба купить! Нормальной еды! Но слова застревают где—то в пищеводе, задавленные тем самым комом гордости, который она только что так мастерски разбередила. Но спросить у нее сейчас — это признать, что я не только не могу выгулять собаку, но и не в состоянии себя накормить.
Байкал тихо вздыхает, как бы говоря: «Ну вот, опять вляпались». Я с силой дергаю поводок.
— Да пошел ты, — сипло говорю я ему, наконец разжимая петлю и чувствуя, как в освобожденную руку вливается жгучая боль.
И мы бредем обратно к дому. Победа, которая еще минуту назад казалась таким достижением, теперь горчит во рту, как пепел. А на ужин, я знаю, снова будет эта проклятая картошка, зажаренная на сале, от одного вида которого у меня уже сводит желудок. Но лучше я буду есть это сало ложками, чем спрошу у нее хоть что—нибудь.
Глава 8. Наталья
Мотор УАЗа недовольно урчит, на улице минус тридцать восемь. Туман морозный, густой, как кисель. Я еду за головной болью, которую сама же и согласилась взять на себя. Пальцы в перчатках сжимают руль чуть сильнее, чем нужно.
«Опять лишняя головная боль. Опять чужой человек на моей шее. Ром, за что?»
Сворачиваю к дому Якута и сразу вижу его. Стоит у калитки, отбивая ногой об лед. В своем игрушечном пуховике и в шапке. Сумка для ноутбука через плечо. Выглядит… как манекен, которого выставили на фоне сугробов для контраста.
Марк, заметив машину, делает вид, что только что задумчиво рассматривал облако. Распахивает дверь. Мороз вваливается в кабину едким белым клубом.
— Не хотите нормально объяснить, куда и зачем мы едем? — спрашивает он, усаживаясь. Голос пытается быть легким, но слышно, как сжаты зубы.
— Выполняю распоряжение Романа, — бросаю я, сдавая назад. В зеркале вижу, как он от неожиданности откидывается на сиденье. — Без особого удовольствия, чтобы вы понимали.
Краем глаза ловлю его реакцию: брови чуть взлетают, губы плотно смыкаются. Ждал, видимо, вежливого вступления. Не дождется.
— Ну уж извините, — выдавливает он уже без всякой легкости. — Не хотел создавать неудобств.
— Создали, — констатирую я, выезжая на дорогу. — Но раз Роман просил, значит, так надо.
В салоне воцаряется та густая, морозная тишина, которую я ценю. Он ее выдержал минуты три. Рекорд.
— Далеко ехать? — звучит его голос, режущий тишину, как стекло.
— Достаточно, чтобы успеть замерзнуть в этой одежде. Дня три на оленях, если что.
Он поворачивает голову. Я чувствую его колкий взгляд на щеке.
— Спасибо за заботу о моем гардеробе. Но, насколько я понял, мы едем в теплое помещение. И почему вы не выполнили распоряжение Романа вчера?
Я слегка поворачиваю к нему голову, на секунду встречаю его взгляд.
— Вчера вы угорали в собственном доме. И вас выгуливали на поводке, — напоминаю я ровно. — Не хотела отвлекать от… важных процессов.
Он резко отворачивается к окну. Я вижу, как у него дрогнула челюсть. Отлично. Пусть помолчит. Я включаю дальний, продираюсь сквозь белую муть.
Молчание тянется километр, другой. Он не выдерживает, начинает ерзать. Поправляет шарф, который ему явно давит, стучит пальцами по колену. Звук раздражает.
— Живописно, конечно, — прорывается наконец. — Бескрайние просторы. Дыхание свободы.
— Дыхание — да, — соглашаюсь я, обходя колдобину так, что его подбрасывает на сиденье.
— Особенно когда в минус сорок ветер с севера. Тогда прямо полной грудью дышится. Пока легкие не начнут слипаться, как мокрый пергамент.
Он замирает. В салоне снова тишина, но теперь она электрическая, наэлектризованная его подавленной яростью. Сразу видно, он не привык, что его слова отскакивают, как горох от бетонной стены. Ему нужно эхо, восхищение, спор. А тут — равнодушие, которое бьет больнее любой грубости.
«АрктикАгро» вырастает из тумана: сначала огни, потом силуэты, пар от дыхания сотен животных, металлический лязг и бас генераторов. Моя стихия.
Едва колеса перестают крутиться, моя дверь уже открыта. Игорь с папкой, Семен с озабоченным лицом.
— Наталья Петровна, по накладной с комбикормом чет не сходится…
— А у нас та важенка опять загрустила, не пойму…
Я вылезаю, стягиваю перчатки. Марк вываливается следом, неуклюже, будто его одежда ему мешает.
— Игорь, показывай. Семен, какая конкретно важенка?
Работа, как вдох. Знакомый, четкий ритм. Я чувствую, как с плеч спадает дорожное напряжение. И чувствую на спине изучающий, как сканер, взгляд Марка. Он стоит в двух метрах, будто экспонат «городской житель в естественной среде обитания».
Решаю вопрос с накладной, разворачиваюсь к Семену, и тут Марк делает резкий шаг вперед, будто прорывая невидимый кордон.
— Скажите, а система ветеринарного учета у вас оцифрована? — обращается он к Игорю. Голос громкий, четкий, «презентационный». — Вижу, много бумажной работы. Есть простые решения, которые могут…
Игорь медленно, как бульдозер, поворачивает к нему голову. Жует щеку. Смотрит так, будто видит говорящую статуэтку.
— Это кто? — коротко бросает он мне, глядя поверх головы Марка.
— Гость Романа. Из Москвы, — отвечаю, не отрываясь от цифр в накладной.
— А, — понимающе говорит Игорь и тут же разворачивается обратно ко мне. — Так вот, насчет маркировки партии…
Но Марка задело это «а», краем глаза вижу, как его щеки покрываются легким пятнами, заметными даже на морозе.