Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 8)

Потом мама говорит:

— Я завтра приеду.

Я тут же открываю глаза.

— Не надо.

— Надо.

— Мам.

— Я не спрашиваю, Алина. Я ставлю тебя перед фактом.

Я невольно выпрямляюсь.

— Мне почти сорок лет.

— Отлично. Значит, сама откроешь мне дверь.

— Я серьезно.

— И я серьезно, — отрезает она. — Во—первых, ты в этом цирке явно одна не справляешься. Во—вторых, я хочу посмотреть в глаза человеку, который решил, что можно использовать мою дочь как предвыборный баннер.

Я закусываю губу, чтобы не засмеяться.

— Мам…

— Что «мам»? — она даже не пытается звучать мягче. — Заодно порадую зятька.

Вот тут я все—таки смеюсь. Коротко и хрипло.

— Ты невозможна.

— Это у нас семейное, — парирует она.

— Не устраивай ничего, ладно?

— Я? — мама делает оскорбленную паузу. — Алина, я приличная женщина. Я просто приеду, посмотрю, оценю. Возможно, тяжело вздохну ему в лицо.

— Это звучит как угроза.

— Это звучит как материнская поддержка.

Я опускаю взгляд на босые ноги, на холодный пол, на чемодан, который все еще стоит у двери, как нелепое доказательство того, что я собиралась жить иначе уже сегодня. И вдруг понимаю, что внутри стало не легче, но устойчивее. Я не одна, вот в чем разница.

— Ладно, — говорю я. — Приезжай.

— Конечно приеду.

— Только без пирога.

— Почему?

— Потому что, если ты приедешь с пирогом, это будет выглядеть как подготовленное наступление.

— А я и не говорила, что не готовлюсь, — невозмутимо отвечает мама.

Я улыбаюсь уже по—настоящему.

— Все, иди, — говорит она. — И выясни у своего народного избранника, он в мэры собрался или в палату с мягкими стенами.

— Обязательно.

— И, Алина…

— Что?

— Ты не одна в этом дурдоме.

У меня на секунду сжимается горло.

— Я знаю.

— Вот и умница.

Связь обрывается. Я смотрю на потухший экран еще несколько секунд, потом кладу телефон рядом с собой. И впервые с утра понимаю, что хочу выйти из спальни не потому, что надо. А потому, что очень интересно посмотреть в глаза человеку, который, возможно, действительно собрался в мэры.

Потом взгляд сам цепляется за чемодан, и до меня наконец доходит.

А если действительно выборы?

Настоящие. С людьми, камерами, буклетами, интервью и этой особенной городской атмосферой, когда из каждого угла на тебя смотрит чей—то натянутый кандидатский оскал.

Я медленно выдыхаю — просто прекрасно.

Это он сейчас всерьез решил, что можно взять мой разваливающийся брак, приклеить к нему улыбку скотчем и выдать за семейную ценность? Меня в кадр, Егора в кадр, себя в костюм — и все, можно покорять политические вершины.

У меня даже губы дергаются. Нет, это уже не «мне больно». Это уже чистый исследовательский интерес. Очень хочется посмотреть, как именно ты собираешься провернуть этот цирк, Константин.

Я встаю, натягиваю халат поверх футболки и выхожу из спальни.

На кухне пахнет кофе и поджаренным хлебом. Утро обычного человека, у которого не разваливается семья.

Костя стоит у стола в светлой рубашке, уже застегнутой на все пуговицы, кроме верхней. Рукава опущены, галстук лежит рядом, аккуратно, будто ждет своей очереди. Костя держит чашку так спокойно, словно вчера мы не превратили наш брак во временное соглашение сторон, а просто обсудили список покупок.

Меня это почему—то бесит сильнее всего.

Он поднимает глаза.

— Доброе утро.

Я останавливаюсь в дверях.

— Серьезно?

Он чуть хмурится.

— Что именно?

— Все, — говорю я и подхожу к столу. — Вот это твое лицо. Этот кофе. Эта рубашка. Этот тон. Как будто вчера не брачный кризис случился, а обычный вторник.

— Формально сегодня среда, — замечает он.

Я смотрю на него несколько секунд.

— Иногда мне кажется, что тебя в детстве уронили головой на уголовный кодекс.

Он делает глоток кофе.

— Я так понимаю, ты уже проснулась.

— Нет, Костя, я все еще сплю. И мне снится, что мой муж собрался в мэры.

Пауза.

Он ставит чашку на стол.

— Я рассматриваю такую возможность.