Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 20)

И это, по—моему, первая честная вещь между нами за последнее время. Его пальцы снова касаются моей талии. На этот раз не как инструкция фотографа. Как движение человека, который тоже на секунду забылся.

Щелчок.

Еще один.

И в этот момент Лариса говорит чуть громче, чем нужно:

— Константин Петрович, у вас галстук слегка ушел.

Мы одновременно отстраняемся. Слишком быстро.

Фотограф почти воет:

— Нет! Ну зачем! Такой был кадр.

Мама, стоя сбоку, сухо замечает:

— Потому что у некоторых людей аллергия на чужое счастье.

Лариса переводит на нее взгляд.

— Простите?

— Ничего, — мама улыбается. — Просто возраст. Иногда думаю вслух.

Егор утыкается лбом в ладонь.

Я отворачиваюсь, будто поправляю волосы. На самом деле мне нужно несколько секунд, чтобы выровнять лицо. Щеки горят. Пальцы тоже. Я ненавижу все это. Фотографа. Фон. Свет. Белую стену. Руку Кости на своей талии. Себя — особенно.

Потому что какая—то часть меня только что не играла. Какая—то часть меня только что была там по—настоящему.

— Все, — говорит фотограф. — Теперь можно с сыном. И потом бабушку. И обязательно попугая в финале. Это будет бомба.

— Это будет уголовное дело, — бормочет Костя.

Егор подходит ближе.

Максим в этот момент подходит к Косте, наклоняется к нему и что—то говорит на ухо. Очень тихо. Я не слышу слов, но вижу, как меняется лицо Кости. Не сильно. Совсем чуть—чуть. Но я отлично умею читать эти почти незаметные сдвиги.

— Что? — спрашиваю я раньше, чем успеваю подумать.

Он поворачивается ко мне.

Пауза выходит короткой, но нехорошей.

— Внизу журналисты, — говорит он. — Кто—то все—таки слил про съемку.

Фотограф замирает с камерой в руках. Егор поднимает брови. Мама медленно распрямляет плечи.

Аркадий, будто только этого и ждал, радостно орет из клетки:

— Суд идет! Суд идет!

И почему—то именно в этот момент я понимаю: все, что происходило до сих пор, действительно было только репетицией.

Глава 9. Константин

Максим подходит ко мне в тот момент, когда фотограф уже собирается щелкнуть снова. Он наклоняется ближе и тихо говорит на ухо:

— Внизу журналисты. Кто—то слил инфу.

Пальцы на талии Алины застывают. Я резко убираю руку. Она поворачивает голову, чувствует мое напряжение.

— Что? — спрашивает она. Голос ровный, но ее плечи чуть подбираются.

— Внизу пресса, — говорю я. — Охрана держит вход, но это только начало.

В комнате меняется воздух почти физически. Фотограф застывает с камерой в руках, не дожимая кнопку. Егор поднимает голову от телефона и смотрит на меня с любопытством человека, который ждет развлечений. Людмила Павловна, наоборот, заметно оживляется.

Аркадий в клетке радостно орет:

— Суд идет!

Я медленно перевожу взгляд на клетку. На попугая, который топорщит перья и явно доволен собой.

— Вот это сейчас главная угроза, — говорю я.

Максим коротко кивает. Пальцы теребят планшет, видно, что он нервничает.

— Их сюда не пропустят. Охрана сказала, что у нас закрытое мероприятие.

— Хорошо. — Я окидываю комнату взглядом, считаю людей, предметы, риски. — Тогда съемку на паузу. Дверь закрыть. Клетку с пернатым накрыть.

— Возражаю! — немедленно откликается Аркадий.

Егор фыркает. Плечи трясутся, но он сдерживается.

— Поздно. Он уже вышел в эфир.

Лариса, которая до этого стояла у стены с блокнотом, достает телефон. Ее лицо становится озабоченным, она быстро печатает, чуть нахмурив брови.

— Я предупрежу штаб. И позвоню нашему пиарщику.

— Предупреди, — говорю я. — Но без истерики. У нас обычная семейная фотосессия, а не государственный переворот.

— Пока, — тихо замечает Алина.

Я бросаю на нее взгляд. Она уже снова собранная, холодная. Губы сжаты, руки скрещены на груди. Но глаза следят за каждым моим движением.

Правильно.

Фотограф осторожно кашляет. Опускает камеру, смотрит на меня с надеждой человека, который хочет уйти, но боится спросить.

— То есть... перерыв?

— То есть две минуты тишины, — отвечаю я. — И никакой самодеятельности.

Людмила Павловна складывает руки на груди. Ее подбородок чуть приподнят — поза, которую я знаю много лет. Она готова к бою. Или к интервью. С ней никогда не угадаешь.

— А я—то думала, самое интересное уже началось.

— Нет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Самое интересное начнется, если ваш любимый попугай даст интервью раньше меня.

Аркадий шуршит в клетке — я слышу, как он перебирает лапами по жердочке, — и с удовольствием сообщает:

— Развод!

В комнате становится настолько тихо, что я слышу собственное дыхание. И дыхание Алины. Она не смотрит на меня. Смотрит в пол.

Я медленно выдыхаю. Чувствую, как желваки заходили на скулах, и заставляю себя расслабить челюсть.

— Да, — говорю я Максиму, не отводя взгляда от клетки. — Именно поэтому я не люблю все живое в кадре.

Максим молчит. Кивает и тихо сглатывает.

Дверь открывается резко, быстро, точно.

В зал проскальзывает девушка в светлом плаще, с телефоном в руке и с лицом человека, который пришел не знакомиться, а фиксировать. Охранник влетает за ней через секунду — запыхавшийся, красный, бесполезный. Она уже внутри. Уже зафиксировала своим профессиональным взглядом все, что ей нужно.