Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 19)

— Что?

— Не сейчас.

— Конечно. У нас же рабочий момент.

Фотограф, не улавливая подводного течения, сияет.

— Вот! Уже отлично. Уже искрит. Супер. Константин Петрович, смелее. Вы же муж.

Ладонь Кости ложится мне на талию.

Я вздрагиваю так незаметно, как только могу. Тело реагирует раньше достоинства. В животе собирается глупое, злое напряжение.

Костя тоже это чувствует — я понимаю это по тому, как на секунду сжимаются его пальцы. Совсем чуть—чуть. Потом он тут же ослабляет хватку. Слишком поздно.

— Отлично, — почти стонет фотограф. — Вот так. Алина Викторовна, посмотрите на мужа. Не в зал, не на меня, а на мужа.

Я медленно поднимаю глаза. Он уже смотрит на меня.

И вот это хуже всего.

Потому что в его взгляде нет ничего показного. Ни натянутой нежности, ни игры, ни дежурной улыбки кандидата. Просто знакомая собранность. Усталость. Контроль. И что—то еще, очень старое, почти забытое: это его внимательное, тихое выражение, с которым он когда—то слушал меня по—настоящему.

На секунду я забываю, где мы.

Фотограф щелкает серией.

— Да, да, да. Вот это не теряем. Очень хорошо.

Лариса делает шаг вперед.

— Может, Алине Викторовне чуть опустить плечи? Сейчас взгляд получается слишком...

— Живой, — перебивает мама.

Лариса поворачивается к ней.

Мама улыбается.

— Простите, я подумала, вы ищете слово “живой”.

Максим резко кашляет в кулак. Я почти слышу, как Костя внутри выдыхает.

Лариса держит лицо.

— Я имела в виду — напряженный, — говорит она.

— Так у нас и ситуация не расслабляющая, — любезно отвечает мама. — Было бы странно, если бы девочка светилась счастьем. Мы же не в лотерею выиграли.

Фотограф нервно смеется снова. На этот раз уже осторожнее.

— Все прекрасно, — говорит он. — Напряжение — это тоже энергия. Нам важно, чтобы в кадре была правда.

— Вы с правдой поаккуратнее, — советует Егор, не отрываясь от телефона. — У нас ее тут много. Она плохо контролируется.

Аркадий, будто дождавшись реплики, торжественно орет из клетки:

— Суд идет!

Фотограф хлопает себя по бедру.

— Нет, ну это золото. Все, потом сделаем пару кадров с попугаем. Это фирменная деталь. Это запомнится.

Следующий кадр он решает сделать “более домашним”. Это всегда плохая формулировка.

— Так, Егор сюда, ближе к родителям. Нет, не как на экзамен. Расслабленно. Да, вот так. Константин Петрович, можно чуть наклониться к жене. Алина Викторовна, не уходите корпусом. Вы сейчас как будто стараетесь держаться подальше.

— Так и есть, — говорю я.

— Алина, — тихо произносит Костя.

— Что? Я в кадре честная.

Егор, стоя между нами, бормочет:

— Боже, вы реально как плохой ситком.

— Не болтай, улыбайся, — говорит мама сзади.

— Я не умею улыбаться под угрозой, — отвечает он.

— Научишься. Взрослая жизнь еще и не такому научит.

Фотограф вдруг меняет тактику.

— Нет, стоп. Все отходят. Мне нужен только муж и жена. Сын потом. Бабушка потом. Попугай потом. Сейчас просто вы двое.

Воздух в зале меняется мгновенно.

Даже Лариса это чувствует.

— Может, сначала семейный общий? — предлагает она слишком быстро. — Чтобы не выбиваться из плана.

— Нет—нет, — отмахивается фотограф. — Здесь есть кадр, его надо ловить. Не мешайте мне.

Костя смотрит на фотографа так, будто мысленно сокращает дистанцию между ними до удара. Я встаю перед белым фоном. Костя рядом. Никого между нами. Никого, кто отвлечет. Никого, на кого можно перевести взгляд.

— Ближе, — говорит фотограф.

Мы не двигаемся.

— Еще ближе. Вы не соседи, вы самые близкие друг другу люди.

У меня что—то дергается под ребрами. Костя делает полшага. Я тоже. Теперь между нами воздуха почти нет.

— Отлично. А теперь не позируйте. Просто посмотрите друг на друга, как будто вам есть что вспомнить.

Вот скотина.

Я поднимаю глаза. Костя уже смотрит. И мне вдруг становится страшно от того, насколько это легко. Не прикосновение. Не роль. Не насилие ситуации.

Легкость.

Как будто тело действительно помнит. Как будто привычки никуда не делись: как стоять рядом, как дышать в одном ритме, как неосознанно подстраиваться. Я замечаю, что сама чуть разворачиваюсь к нему плечом. Что не держу дистанцию. Что смотрю не в камеру, не поверх него, а на него самого.

И он отвечает тем же.

Фотограф снимает быстро, почти не дыша.

— Да... Вот это. Не уходите. Не ломайте. Отлично.

Я слышу только щелчки затвора и свое сердце, которое почему—то стало биться не там, где надо.

Костя еле заметно наклоняет голову.

— Все в порядке? — спрашивает он так тихо, что этого никто не должен услышать.

— Нет, — так же тихо отвечаю я.