Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 18)

Хуже всего то, что мы, скорее всего, справимся.

Меня будит не будильник, а голос мамы из кухни:

— Егор, если ты пойдешь на фотосессию в этой майке, я лично скажу фотографу, что ты сирота!

Я открываю глаза и несколько секунд лежу неподвижно, пытаясь понять, хочу ли я вообще вставать в этот день.

Не хочу.

Но за стеной уже слышно, как хлопает дверца шкафа, как Аркадий орет: «Возражаю!», как Егор отвечает ему что—то сонное и нецензурное, а мама, судя по интонации, уже успела взять командование на себя.

Я сажусь на кровати, провожу ладонями по лицу и чувствую, как под ребрами медленно оживает раздражение. Надо встать, умыться и пережить эту фотосессию без уголовных последствий.

В ванной я сталкиваюсь с Костей.

Он уже в рубашке. Волосы еще влажные, рукава закатаны, в руках галстук. Мы оба замираем на секунду, слишком близко для людей, которые вчера собирались разводиться, а сегодня должны улыбаться в объектив.

— Доброе утро, — говорит он.

— Спорный вопрос, — отвечаю я.

Из кухни доносится мамино:

— Алина! Разберись со своим сыном! Он хочет надеть черт знает что.

Я закрываю глаза на секунду.

Костя чуть поворачивает голову в сторону кухни. По его лицу, как всегда, ничего не понять.

— Мама уже включилась? — тихо спрашивает он.

— Не включилась. Возглавила, — так же тихо отвечаю я.

Из кухни что—то с грохотом падает, и тут же раздается голос Егора:

— Я не повезу клетку на коленях! Он тяжелый, злой и слишком много знает.

Аркадий мгновенно подхватывает:

— Развод!

Я перевожу взгляд на Костю. Он смотрит на меня.

И в эту секунду становится окончательно ясно: никакой “подготовки” уже нет. Все началось. Просто фотографа пока не привезли.

Глава 8. Алина

Фотограф оказывается из тех мужчин, которые с первой секунды говорят всем «солнышко», «отлично» и «мы сейчас сделаем красоту», как будто работают не с людьми, с детьми перед утренником.

Я понимаю, что ненавижу его еще до того, как он просит меня встать “чуть ближе к мужу”.

Малый зал на третьем этаже выглядит так, будто не смог определиться: конференция здесь будет или провинциальная свадьба. Световые стойки, белый фон, кресло, диван, высокая ваза с ветками, которые кто—то зачем—то решил назвать “домашним уютом”. На отдельном столике вода, салфетки, пудра, расчески, кабели и клетка с Аркадием.

То есть все уже плохо.

Костя стоит у стены и разговаривает с Максимом вполголоса. В темном костюме, в белой рубашке, с лицом человека, который собирается пережить операцию без наркоза и не доставить этим удовольствия врачам. Егор сидит на подлокотнике дивана, уткнувшись в телефон. Мама оценивающе оглядывает помещение.

Лариса держится рядом с Костей на полшага ближе, чем требует обычная служебная дистанция. На ней темная обтягивающая юбка чуть ниже колен, светлая закрытая блузка, волосы собраны. Но глаза у нее все равно колкие. Особенно когда смотрят на меня.

— Алина Викторовна, — щебечет визажистка, подлетая ко мне с кистью, — буквально секундочку, я только уберу лишний блеск.

— А если убрать лишний блеск со всей моей жизни? — спрашиваю я.

Она нервно смеется, не понимая, шучу я или нет.

Мама понимает.

— Это не к вам, милая, — говорит она визажистке. — Это к администрации города.

Костя бросает на нас короткий взгляд. Слишком короткий, чтобы считаться вмешательством. Достаточный, чтобы я заметила: он все слышит.

Фотограф хлопает в ладоши.

— Так, мои хорошие, начинаем! Сначала классика. Кандидат, супруга, сын. Потом более живые семейные. Потом расширенный состав.

— Какой еще расширенный состав? — спрашивает Егор, не поднимая головы.

— Это, — говорит мама и расправляет плечи, — видимо, я.

Фотограф смотрит на нее с профессиональным восторгом.

— Обожаю вовлеченных родственников.

— Осторожнее с желаниями, — бормочет Егор.

Я встаю рядом с Костей. Слишком рядом.

Вот это всегда и оказывается самым подлым. Не разговоры, не новости и даже не штаб. А эти несколько сантиметров воздуха, которые тело вспоминает быстрее головы.

Рукав мужа касается моего локтя. Случайно.

Или нет.

Я чувствую запах его одеколона — сдержанный, знакомый до раздражения. В горле почему—то становится сухо. Я скрещиваю руки на груди, но фотограф тут же страдальчески морщится.

— Нет—нет—нет, так мы закрываемся! Нам нужно доверие, тепло, легкость. Давайте руки расслабим. Вы не на бракоразводном процессе.

Из клетки раздается яростное:

— Разво—о—од!

В зале повисает пауза.

Я закрываю глаза на секунду. Егор давится смехом. Максим делает вид, что проверяет что—то в планшете. Лариса смотрит на клетку так, будто готова лично свернуть Аркадию шею.

Фотограф, надо отдать должное, быстро приходит в себя.

— Боже, какая прелесть. Он говорящий?

— К сожалению, — говорит Костя.

— К счастью, — поправляет мама.

Фотограф решает, что это тоже шутка, и смеется один.

— Так, отлично, отлично. Живенько. Мы это любим. А теперь встаньте, пожалуйста, ближе. Константин Петрович, руку на талию супруге.

Я поворачиваю голову к Косте.

Он смотрит на фотографа так, будто прикидывает, можно ли сломать человеку челюсть без свидетелей.

— Это обязательно? — спрашивает он.

— Для ощущения близости — да.

— Ощущение близости у нас и так богатое, — бормочу я.

— Алина, — тихо говорит Костя, не глядя на меня.