Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 17)

Я смотрю на него. Вопрос дурацкий, но, к сожалению, честный.

— Работай, Максим.

— Это не ответ.

— Это указание.

Он вздыхает. Кивает и тоже выходит.

Я остаюсь один.

На столе кофе, ежедневник, папка с семейным блоком и старая фотография, которую кто—то положил сверху всех бумаг. Мы с Алиной и Егором. Лето. Егор еще маленький. Алина смеется. Я смотрю не в камеру, а на них.

Хороший кадр. Не идеальный, но настоящий. Я беру фотографию, смотрю на нее чуть дольше, чем собирался, и кладу обратно.

До этого момента завтрашняя съемка казалась мне рабочим вопросом. Теперь она все больше напоминает проверку на прочность.

Теща. Егор. Алина. Фотограф. Штаб. И попугай, которого лучше бы вообще не существовало, но он существует и, скорее всего, уже готовит показания.

Я делаю глоток кофе.

Телефон вибрирует. Сообщение от Егора.

Егор: «Бабушка уже приехала. Сегодня пирог с грибами».

Через секунду приходит второе.

Егор: «Про фотосессию я ей ничего не сказал. Я жить хочу».

Я смотрю на экран, потом на папку с надписью «Семейный блок».

Надеюсь, пирог с грибами — это просто пирог. И Людмила Павловна не планирует устранить кандидата до начала кампании.

Глава 7. Алина

Ключ в замке поворачивается ровно в тот момент, когда мама ставит на стол блюдо с пирогом.

— Ну все, — говорит Егор, не отрываясь от телефона. — Кандидат прибыл.

Я сижу у края стола с кружкой чая. Аркадий на спинке стула чешет клювом перо и выглядит так, будто тоже ждет представления. Мама поправляет полотенце на плече и даже не поворачивается к двери сразу. Выдерживает паузу, как человек, который знает цену правильному выходу.

Костя входит в кухню, останавливается на пороге и за долю секунды успевает увидеть все: маму, пирог, меня, Егора, попугая. Я почти физически чувствую, как он собирается в свое обычное: держать лицо.

— Добрый вечер, — говорит он.

— Костя, — мама наконец оборачивается и улыбается так ласково, что мне сразу хочется проверить, не подсыпала ли она что—нибудь в грибы. — А мы уж начали волноваться. Проходи. Мы тут без тебя начали. Не обижайся, но народ уже проголодался.

— Я не специально задержался. Дела.

Мама кивает:

— Конечно. Город сам себя не завоюет.

Егор тихо хмыкает, но продолжает смотреть в телефон.

— Как доехали? — спрашивает Костя у мамы, подходя к столу.

— Прекрасно. Дороги у нас прекрасные. Спасибо, что беспокоишься.

Костя кивает и ослабляет узел галстука. Пальцы двигаются медленно, слишком аккуратно. Значит, устал. Или злится. Или все сразу. Вешает пиджак на спинку стула. Мама уже режет пирог так деловито, будто это не ужин, а дипломатическая встреча.

— Я с грибами сделала, — сообщает она. — Ты же любишь.

Костя смотрит на пирог. Потом на маму.

— Люблю, — говорит он после едва заметной паузы.

— Вот и хорошо. Значит, у нас хотя бы что—то в семье стабильно.

Аркадий расправляет крылья и торжественно орет:

— Суд идет!

Егор не выдерживает, откладывает телефон и ржет в голос.

Костя медленно садится напротив меня. Я вижу, как у него на секунду дергается челюсть. Совсем чуть—чуть, почти не заметно. Но я замечаю.

Мама ставит перед ним тарелку.

— Ешь, Костя. Завтра тяжелый день. Фотосессия, семья, ответственность. Все сразу. Даже жалко тебя.

— Не стоит, — говорит он коротко.

— Да я уже поняла, — кивает мама. — Ты у нас человек сильный. Справишься.

Я беру чашку двумя руками, чтобы не рассмеяться. Горячий фарфор греет пальцы. Костя бросает на меня быстрый взгляд. Заметил. Конечно, заметил.

— Я завтра с вами поеду, — говорит мама, продолжая резать пирог. — Надо же поддержать семейное мероприятие.

— Мам, — произносит Костя очень ровно, — это просто фотосессия.

— Конечно, — она кладет кусок ему на тарелку. — А я просто любимая теща.

Егор снова фыркает. Я делаю вид, что мне срочно нужно поправить рукав.

Костя поворачивается ко мне.

— Алина, — говорит он спокойно, — ты могла бы предупредить, что мама приедет сегодня.

Я открываю рот, но мама отвечает раньше:

— А ты мог бы предупредить, что идешь в мэры. Но, как видишь, вечер все равно как—то состоялся.

Костя замирает на секунду. Потом медленно переводит взгляд с мамы на меня.

— Я не просил, — говорит он негромко, — превращать семейный ужин в совещание.

— А что, — мама поднимает бровь, — ты хотел поговорить о погоде? Или о том, как прекрасен твой галстук? Или сделать вид, что ничего не происходит?

Егор прикрывает рот ладонью. Я смотрю в свою чашку. Аркадий довольно топорщит перья.

Костя делает длинную паузу. Не адвокатскую. Другую.

— Спасибо за ужин, — говорит он наконец. И звучит это почти искренне.

Мама смотрит на него несколько секунд.

— Пожалуйста, — отвечает она проще, чем я ожидала.

Костя берет вилку. Я смотрю на него, на маму, на Егора, который уже залипает обратно в телефон. На Аркадия, который явно разочарован, что никто не обращает на него внимание.

Завтра у нас фотосессия. Сегодня — только репетиция.

Ночью дом наконец затихает, но не успокаивается. Я слышу, как мама возится в гостевой комнате, как Егор роняет что—то у себя и потом шепотом ругается, как Аркадий один раз сонно говорит: «Аркаша хороший», — и снова замолкает.

Костя заходит в спальню поздно, уже после душа, в тишине, будто проверяет, сплю ли я. Я лежу лицом к окну и не шевелюсь. Он несколько секунд стоит у двери, потом забирает с кресла подушку и выходит.

Я слышу, как в кабинете тихо закрывается дверь. А завтра нам нужно будет изображать семью.