Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 13)

— Я звонила узнать, что места нет официально.

Наташа хмурится. Потом понимает.

— О. Я сейчас.

Она уходит в свой кабинет. У нее там тоже список. У всех нас есть списки. Людей, у которых есть диван на одну ночь. Или соседка, которая не откажет. Или знакомая, у которой была похожая ситуация и которая теперь возвращает долг, потому что когда—то мы ей помогли.

Я подхожу к девушке. Сажусь рядом. Она смотрит на меня. Глаза сухие, но я знаю, что это ненадолго.

— Как вас зовут?

— Оля.

— Оля, мы сейчас что—нибудь придумаем. Вы чай будете?

Она кивает. Я делаю знак волонтеру, который уже стоит с чайником. Он приносит кружку. Оля берет ее, и я вижу, как ее пальцы дрожат. Она не пьет. Просто греет руки.

— Ребенка как зовут?

— Миша.

— Хорошее имя.

Она смотрит на сына. Тот спит. Не просыпается.

— Я не знаю, что делать, — говорит она тихо. — Я никому не нужна.

— Это не так.

— Я уже всем звонила. Никто не может.

— Я могу.

Она поднимает глаза. В них — то самое, от чего я до сих пор не научилась отворачиваться. Надежда, которая боится поверить.

— Правда?

— Правда. Но не быстро. Придется подождать.

— Я умею ждать.

Я улыбаюсь. Коротко.

— Тогда выпейте чай. Он остынет.

Оля делает глоток. Потом еще один. Ребенок шевелится, она начинает его укачивать, и я вижу, как ее плечи понемногу опускаются. Не расслабляются, просто перестают быть на уровне ушей.

Наташа возвращается через пять минут. Кивает мне из коридора.

Я встаю, подхожу к ней.

— Есть одна женщина, — говорит она тихо. — У нее комната свободна. Сказала, что может принять на пару дней.

— На пару дней — это хорошо. А дальше?

— Дальше будем думать.

Я киваю. Возвращаюсь к Оле.

— Нашлось место на пару дней. Потом посмотрим.

Она смотрит на меня. Ее губы дрожат. Она не плачет. Я вижу, что она сдерживается из последних сил.

— Спасибо, — говорит она.

— Не за что. Потом тоже кому—нибудь поможете.

Она кивает. Я помогаю ей собрать сумку. Ребенок просыпается, смотрит на меня мутными глазами, потом снова засыпает. Наташа уже пишет адрес, объясняет, как пройти. Оля слушает, кивает, но я вижу, что она почти не понимает. Она просто держится.

Я провожаю ее до двери. На пороге она оборачивается.

— Спасибо вам.

Я улыбаюсь и киваю.

Они уходят, а я стою у двери и думаю не о том, что помогла. А о том, что это опять не решение. Просто еще одна отсрочка.

А завтра придет новая Оля. Или через неделю. И ты снова будешь звонить, просить, уговаривать, искать диваны и справки, которых нет, и правила, которые придумали люди, которые никогда не держали на руках чужого ребенка в чужой квартире.

Я возвращаюсь в кабинет. На столе новая папка. Сверху стикер от Иры: «Юрист опять не пришел. Консультации перенесены. Звонила женщина из Пушкино, сказала, что у нее все горит, я записала на пятницу, но она, кажется, не доживет до пятницы. Городская субсидия до сих пор не переведена. В районной комиссии потеряли письмо. То, которое мы отправляли заказным. С уведомлением. И которое они подписали».

Я смотрю на стикер. Потом на папку.

Через час я уже вхожу в ритм. Звонки, бумаги, люди, вопросы, которые начинаются с «Алина Викторовна, вы не могли бы…» и заканчиваются «…ну, тогда мы надеемся только на вас». Я киваю, подписываю, уточняю, перезваниваю. Чай давно остыл, но я все равно пью. Вкус потерян, но нужен сам процесс — держать что—то в руках, пока решаешь чужие судьбы.

В кабинет заглядывает новая волонтерка. Молодая, в модных очках, с блокнотом, в который она, кажется, записывает все подряд. Я ее видела мельком — Ира кого—то приводила на стажировку. Она стоит в дверях, мнется.

— Алина Викторовна?

— Да.

— Я… извините, что отвлекаю. Я просто хотела… ну, в общем, я вас узнала.

Я поднимаю голову от бумаг. Жду.

— Вы же жена Константина Громова?

— Да, Константин Громов мой муж, — отвечаю я.

— Я просто… — она смущается, перебирает блокнот. — Просто сегодня утром в новостях писали, что ваш муж идет в мэры. Я сразу подумала: надо же, какое совпадение, мы тут у вас, и вдруг такое. Вы, наверное, теперь будете вопросы решать еще быстрее, да?

Я смотрю на нее. Она искренняя. Она думает, что делает комплимент. А я слышу старое, привычное: не сама, а чья—то.

— Да, конечно, — говорю я. — Все мои заслуги официально вступят в силу после его инаугурации.

Она смеется. Не понимает. Кивает, что—то записывает в свой блокнот и выходит.

Я остаюсь одна. Смотрю на закрытую дверь. Чувствую, как внутри поднимается что—то. Не злость. Злость была бы продуктивней. Это другое. Это то, что накапливается годами, когда тебя каждый раз представляют через кого—то. Чью—то жену. Чью—то дочь. Чью—то мать. И никогда — просто тебя.

В кабинете становится тихо. Я смотрю на список звонков. Вера Сергеевна. Марина Викторовна. Еще три номера из департамента, которые я набирала, потому что «это не мой вопрос, перезвоните другому». Четыре обещания «мы посмотрим». Ноль результатов.

Квартиру нашли. Но это не решение. Это латание дыр. Я делаю это десять лет. Латаю. И каждый раз думаю: может, в следующий раз система сработает сама. Не срабатывает.

Я беру телефон. Набираю номер, который знаю наизусть.

— Департамент социальной политики, — голос равнодушный, как автоответчик.

— Мне нужен Александр Дмитриевич.

— Его нет.

— А когда будет?

— Не знаю.

— Тогда дайте кого—нибудь, кто отвечает за программу кризисного размещения.

— Секунду.