Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 11)

— Спасибо, — говорю я.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Сын откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, разглядывает нас с таким видом, будто оценивает шансы проекта на выживание.

— Я в это не играю, — говорит он.

Я не хочу давить, но времени на деликатность нет.

— Играешь, — отвечаю я.

— С чего вдруг?

— С того, что ты часть семьи.

— Вот это сейчас манипуляция.

— Это сейчас факт.

Егор прищуривается. Совсем немного. Он может спорить и дальше, но уже понимает, что я не шучу.

— Ладно, — говорит он наконец. — Если там будет нормальный фотограф, я хотя бы аватарку обновлю.

Аркадий довольно переступает на жердочке.

— Слушание откладывается!

— Вот именно, — бормочет Егор и встает со стула. — До завтрашнего цирка.

Я поворачиваюсь к Алине.

Она смотрит на меня слишком спокойно. Значит, все действительно плохо.

— Отлично, — говорит она.

Пауза.

Я уже знаю, что сейчас будет что—то неприятное, но не успеваю просчитать форму.

— Тогда завтра приедет мама.

Я замираю. Вот теперь мне по—настоящему хочется вернуть разговор к разводу.

Он хотя бы выглядел проще.

— Что?

Егор медленно присаживается на стул.

— О—о—о, — говорит он с уважением. — А вот это уже серьезная предвыборная технология.

— Ты хотел семью? — Алина поднимает бровь. — Будет тебе семья. Полным комплектом.

— Алина…

— Что «Алина»? — она встает. Поправляет халат. — Ты сказал: идеальная семья. Ты получишь идеальную семью. В полном составе.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. Я вижу, что она не шутит.

— Это не смешно, — говорю я.

— А твоя фотосессия? — она наклоняет голову. — Это смешно?

Я молчу.

Она разворачивается и идет в спальню.

— Батя, удачи тебе, — говорит Егор с иронией, встает и уходит следом.

Аркадий расправляет крылья и торжественно орет:

— Суд идет! Суд идет!

И я впервые за утро понимаю, что контролирую ситуацию не полностью. Не критично. Но уже заметно меньше, чем десять минут назад.

Я тянусь к чашке автоматически и только потом замечаю, что пить больше не хочется.

Завтра фотосессия.

И теща.

Такой порядок событий я не планировал.

Глава 5. Алина

Я вылетаю из дома так, будто за мной закрывается дверь камеры. Кофе в термокружке, сумка через плечо, папки с документами, ключи от машины — все это еле умещается в руках, пальцы сомкнулись намертво. Бегу, каблуки проваливаются между брусчаткой, я даже не успеваю злиться, потому что каждое движение — это просто «не упасть, не упасть, не упасть». Кто вообще придумал выкладывать брусчатку на придомовой территории? Добираюсь до машины, выдыхаю, нажимаю кнопку ключа, и в этот момент термокружка выскальзывает из—под локтя, падает под ноги, и крышка открывается. Теплый кофе разливается по туфлям, по колготкам, затекает между пальцев. Черт. Черт. Черт. Я замираю, смотрю на это безобразие и почему—то первая мысль: спасибо, что не на блузку и не на юбку. Хотя колготки тоже жалко. И туфли. И утро.

В машине есть запасные колготки. Всегда есть. Жизнь научила. Сажусь на водительское сиденье, закрываю дверь, стаскиваю туфли. Колготки липнут к ногам, пальцы соскальзывают, резинка трещит. Господи, мне почти сорок лет, а я танцую ритуальные танцы в машине, пытаясь переодеть колготки. Упираюсь в руль, локтем задеваю зеркало, проклинаю все на свете. Надеваю сухие, выдыхаю, прижимаюсь затылком к подголовнику. Секунда тишины. Потом достаю телефон и пишу сообщение помощнице.

Алина: «Буду минут через двадцать. Чуть задержусь».

Отправляю. И сразу пишу в чат волонтеров:

Алина:«Все коробки складываем в восьмом кабинете. Сегодня инвентаризация и распределение».

Пальцы летают по экрану, я не смотрю на клавиши, знаю наизусть. Откидываюсь на сиденье. Глаза закрыты. Выравниваю дыхание. Считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Вот уже десять лет два раза в неделю я приезжаю в отделение общественного движения «Женсовет». Мы помогаем людям в трудной жизненной ситуации. Работа не оплачивается. Никто меня не заставляет, но там я нужна. Там я не «жена», не «мать», не «крепкий тыл». Там я Алина Викторовна. Та, кого боятся бюрократы и ждут женщины с детьми.

Завожу машину. Двигатель оживает с глухим, привычным звуком. Выезжаю на дорогу, и город за окном начинает течь привычной чередой — светофоры, переходы, витрины. На втором перекрестке приходит сообщение от Иры: «Ты видела новости?»и ссылка. Я открываю на красный, успеваю пробежать глазами.

Короткая заметка в городских новостях. Без подробностей. Без комментариев. Просто: «Юрист Константин Громов выдвигается в мэры. За плечами — успешные дела, поддержка областной администрации и, что важно, надежная семья».

Надежная семья.

Я сжимаю руль сильнее. Почему—то именно это цепляет сильнее всего. Смотрю на экран. Фыркаю — коротко, нервно, срываюсь на выдох. Закрываю телефон, кладу на пассажирское сиденье.

У входа в центр паркуюсь. Вхожу.

Запах — как всегда: чай, бумага, детский крем, принтер и еще что—то неуловимое, что я называю «жизнь». В холле суета: кто—то спорит у стойки из—за документов, волонтер тащит коробку с канцтоварами и одновременно пытается поймать упавшую папку.

Ира встречает меня у входа. Лицо у нее такое, будто она только что разнимала драку и успешно проиграла.

— Слава богу, — говорит она. — У нас истерика.

Я не останавливаюсь, иду сразу к себе, она за мной.

— Отлично, — говорю я. — Значит, утро прошло не зря.

— Ты не поняла. Наташа сейчас расплачется при всех, потому что юрист из администрации сказал, что наши документы «недостаточно обоснованы». Я пыталась ее успокоить, но ты же знаешь Наташу. Она начинает плакать, когда кто—то говорит «нет». А если ей сказать «нет, но мы попробуем еще раз», она начинает плакать сильнее.

Я захожу в свой кабинет, бросаю сумку на стул.

— Скажи Наташе, чтобы не плакала. Скажи, что я сама позвоню в администрацию. И пусть она выдохнет и сделает чай. Всем. И себе.

— А ты?