Елена Львова – Босс из тундры. Как я спасала босса от лысого кота (страница 10)
Все четверо резко оборачиваются.
Мила смотрит на меня так, будто я призрак. Глаза огромные, в них неверие, надежда и ужас одновременно. Ее губы шевелятся беззвучно.
Стас медленно, с расстановкой, переводит взгляд с моего лица на ботинки, потом обратно. Его рот растягивается в улыбку.
— О, — говорит он. — Личная охрана подтянулась. А я уж думал, ты только по подъездам дежурить умеешь.
Он делает шаг ко мне. Охранники перегруппировываются — двое остаются у двери, один смещается ближе к Стасу. Классическая схема: перекрыть, зажать, не дать пространства для маневра.
Я стою на месте.
— Девушка сказала, что не может, — повторяю я. — Я услышал. Значит, не может.
Стас приподнимает бровь. Изучает меня, как экспонат в кунсткамере.
— А ты у нас, я смотрю, правдоруб, — тянет он. — Слушай, правдоруб. Девушка мне должна. Крупную сумму. Она подтвердит. — Он кивает в сторону Милы. — Скажи, птичка. Подтверди.
Мила молчит. Ее пальцы вцепились в край топа. Она смотрит на меня, и в ее взгляде мольба. Не за себя. За меня. Она не хочет, чтобы я в это влезал.
Поздно, Мила. Я уже внутри.
— Сколько? — спрашиваю я.
Стас моргает. Потерял на секунду равновесие, видимо, ожидал другого.
— Что — сколько?
— Сколько она должна?
Тишина. В коридоре слышно, как гудит кондиционер. Где-то далеко, в зале, взрывается музыка.
— Сто пятьдесят, — говорит Стас после паузы. — Плюс неустойка за срыв встречи. Еще пятьдесят.
Двести тысяч. Даже не смешно.
Я сую руку во внутренний карман пиджака. Достаю пачку денег. Пересчитывать не надо. Я всегда знаю, сколько у меня с собой. Привычка.
Ровно триста тысяч. Кладу пачку на тумбу у стены.
— Здесь двести долга и сто неустойки, — говорю я. — В расчете.
Стас смотрит на деньги. Потом на меня. Потом снова на деньги.
— Ты охренел, — говорит он без вопроса. — Я не возьму у тебя…
— Это не у меня, — перебиваю я. — Это от нее. Она отдала. Вопрос закрыт.
Пауза.
Стас медленно, очень медленно, берет пачку. Пересчитывает и прячет во внутренний карман своего пиджака.
— Допустим, — говорит он. — Вопрос с деньгами закрыт. Но это не значит, что она может работать дальше. Ты мне сорвал встречу, выставил идиотом перед гостем. Девушка теперь — персона нон грата в моем клубе. Уволена. И рекомендации, сама понимаешь, я давать не буду.
Он смотрит на Милу с приторной, фальшивой жалостью.
— Ни в один приличный клуб тебя теперь не возьмут, птичка. Так что подумай, стоила ли твоя гордость карьеры.
Мила вздрагивает, будто он плюнул ей в лицо. Ее пальцы разжимаются, безвольно падают вдоль тела.
Стас разворачивается и уходит в дверной проем, откуда пахнет коньяком и дорогими сигарами. Охранники скользят за ним, как тени. Дверь закрывается.
Мы с Милой остаемся одни в пустом коридоре.
Она смотрит на меня. Я смотрю на нее. Ее губы дрожат, глаза блестят. Она пытается что-то сказать, но звук застревает в горле.
— Переодевайся, — говорю я. Голос звучит глухо, будто через вату. — Я жду у выхода.
Она не двигается. Только смотрит, и в ее взгляде столько всего, что у меня начинает болеть где-то под ребрами.
— Пожалуйста, — добавляю я тише.
Она разворачивается и идет к гримерке. Спина прямая, плечи развернуты — она не позволяет себе сломаться. Но я вижу, как дрожит ее рука, когда она толкает дверь.
Артем ждет меня у барной стойки с двумя стаканами виски.
— Ну? — спрашивает он, протягивая один.
— Решил вопрос, — отвечаю я. Беру стакан, делаю глоток. Виски обжигает горло, но внутри ничего не меняется.
— Вижу, что решил, — Артем внимательно смотрит на меня.
— Не начинай.
— И не думал. — Он допивает свой виски, ставит стакан. — Ладно, Якут. Удачи тебе. Надеюсь, она оценит.
Я молчу. Артем хлопает меня по плечу и уходит в темноту зала.
В такси тишина давит на уши.
Мила сидит у самого окна, вжавшись в дверь, будто пытается стать невидимой. На ней снова тот самый объемный свитер и джинсы, волосы собраны в небрежный хвост. Блестки стерты, тушь немного размазана под глазами.
Я смотрю на ее отражение в темном стекле. Она смотрит куда-то в ночную Москву, которая проплывает за окном огнями и неоновыми вывесками.
— Зачем вы это сделали? — ее голос тихий, сдавленный.
— Затем, что ты не могла сказать «нет».
— Я сказала «нет»! — Она резко поворачивается ко мне, и я вижу, что ее глаза — мокрые, блестящие. — Я сказала ему «нет»! Это вы пришли и… и…
Она всхлипывает. Закусывает губу, пытаясь сдержаться, но слезы уже текут по щекам, оставляя темные дорожки.
— Вы меня купили, — выдыхает она. — Вы меня купили, как… как вещь. Пришли, бросили деньги и купили меня.
Я сжимаю подлокотник. Пальцы немеют.
— Я тебя освободил.
— Освободили? — ее голос срывается на смех — истеричный, страшный. — Вы меня унизили! Вы перед ним, перед этими… вы положили деньги и сказали «в расчете». Вы сделали меня товаром! Товаром, который можно вернуть, если не подошел!
Она отворачивается к окну, прячет лицо в ладони. Плечи трясутся.
— Вы не имели права, — глухо, сквозь пальцы. — Не имели права решать за меня. Это моя жизнь, мои проблемы, мой долг. А теперь… теперь меня никуда не возьмут. Он же прав, этот гад. Он везде позвонит, у него связи. Я никому не нужна буду.
Внутри все кипит. Я не понимаю. Я сделал все правильно. Убрал угрозу, закрыл вопрос, вытащил ее из этой грязи. Почему она плачет? Почему злится?
— Ты бы пошла с ним, — говорю я. Голос звучит жестче, чем я хотел. — Ты бы переступила эту границу. Я видел твои глаза. Ты бы сломалась.
Она резко оборачивается. В ее взгляде боль и ярость.
— Да! — кричит она. — Да, пошла бы! Потому что у меня нет выбора! У меня учеба, у меня квартира, у меня ничего нет, кроме этого! А вы пришли, красивый, богатый, и решили, что имеете право… — ее голос срывается. — Вы как все. Вы просто другой Стас. С другими деньгами и другими словами.
Удар ниже пояса. Такой точный, что перехватывает дыхание.
Я смотрю на нее. На мокрые щеки, на дрожащие губы, на руки, которые она сжимает в кулаки, чтобы не разрыдаться в голос.
Внутри меня два потока, две лавины, которые несутся навстречу друг другу.
Первая - безумное, почти животное желание прижать ее к себе. Схватить в охапку, уткнуть лицом в плечо, гладить по голове и шептать, что все будет хорошо. Зацеловать эти мокрые дорожки на щеках, эту дрожащую губу, эти соленые ресницы. Сделать так, чтобы она никогда больше не плакала.