Елена Львова – Босс из тундры. Как я спасала босса от лысого кота (страница 12)

Это слишком. Это перебор даже по меркам моей и без того абсурдной командировки.

Я закрываю глаза, пытаясь хоть на секунду отгородиться от этого бедлама. В висках пульсирует, плечи каменные, шея затекла, поясница ноет после целого дня на ногах, а Цербер все орет, чихает и носится, создавая такой уровень шума, будто у меня в гостиной поселился целый взвод обезумевших йети.

Открываю глаза, и в этот момент до меня доходит простая и очевидная мысль. Я знаю только одного человека, который умеет с ним обращаться. Того, кто надевает на него свитера, чешет за ухом в каком-то особенном месте и одним движением отключает пылесос.

Смотрю на часы - без десяти два. Она уже спит. И, скорее всего, не хочет меня видеть. Наверное, ненавидит меня каждой клеткой своего тела.

Цербер в очередной раз влетает в стену, отскакивает и снова издает этот душераздирающий вопль.

Я вздыхаю, встаю и иду к двери. Выхожу в коридор и останавливаюсь перед ее квартирой, глядя на дверной глазок, за которым темнота. Рука поднимается сама собой, и я стучу - сначала тихо, потом громче, отбрасывая все сомнения.

За дверью слышен шорох, потом шаги, потом долгая пауза, во время которой я успеваю представить, как она сейчас смотрит в дверной глазок и решает, вызвать полицию или просто послать меня куда подальше.

Дверь приоткрывается на цепочку, и в щели появляется ее растрепанное, заспанное лицо с опухшими от слез глазами. На ней какая-то огромная футболка, волосы торчат в разные стороны, но даже сейчас, в два часа ночи, с красными глазами и опухшим лицом, она кажется мне невероятной.

— Вы? — хрипит она, щурясь от света в коридоре. — Сколько времени? Вы с ума сошли?

— Кот, — выдыхаю я, потому что все остальные слова застревают где-то в горле.

Она моргает, пытаясь проснуться и осознать услышанное.

— Что?

— Кот. Цербер, — я замолкаю, подбирая слова, чтобы объяснить всю абсурдность ситуации.

— Он сломался. Носится по квартире, орет, чихает, на лазер не реагирует. Я не знаю, что делать.

Она смотрит на меня долго, очень долго, и я вижу, как в ее глазах происходит какая-то сложная внутренняя работа — сон, обида, непонимание и вдруг что-то еще, что заставляет уголки ее губ дрогнуть. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Она закусывает губу, пытаясь сдержаться, но не выходит — плечи начинают трястись, и она прикрывает рот ладонью, но сквозь пальцы прорывается тихий, почти беззвучный смех.

— Вы… — выдавливает она, глотая воздух. — Вы в два часа ночи стучитесь ко мне из-за кота?

— С ним что-то не так, — говорю я, и мой голос звучит обиженно, как у ребенка, которого не понимают взрослые. — Я не знаю, что с ним делать. А вы знаете.

Она убирает руку от лица, и я вижу, что в ее глазах уже нет ни злости, ни обиды — только усталость и что-то теплое, отчего у меня внутри снова начинает все переворачиваться.

— Подождите здесь, — говорит она и закрывает дверь.

Я остаюсь в коридоре, чувствуя спиной, что консьерж на первом этаже наверняка уже вызвал полицию или хотя бы внес меня в список подозрительных личностей. Нормальный мужик в два часа ночи стучится к соседке с диагнозом «у меня кот носится по квартире».

Кондиционер был прав. Мне определенно нужна та статья про стресс.

Дверь снова открывается, и Мила выходит уже в джинсах и том самом свитере, накинутом поверх футболки. Волосы кое-как собраны в пучок, под глазами все еще тени, но лицо уже не каменное, не закрытое, и от этого у меня внутри что-то болезненно сжимается.

— Пошли, — говорит она и проходит мимо меня к моей двери.

Я иду следом молча. Впервые за сутки молчание кажется самым умным решением.

Глава 9. Людмила

Я захожу в квартиру первой, даже не спросив разрешения, потому что после всего, что случилось, церемонии кажутся неуместными.

— Проходи, — говорит он сзади, закрывая дверь, и его голос звучит так, будто это он у меня в гостях, а не я у него.

Я прохожу в гостиную и замираю.

Цербер носится по кругу с такой скоростью, что я сначала просто стою и смотрю, пытаясь поверить своим глазам. Но не выдерживаю и начинаю смеяться.

Это нервное, истерическое, но остановиться невозможно — настолько абсурдно выглядит этот лысый демон, который носится по дорогой московской квартире, как заведенный, и даже не замечает, что я здесь.

— Ты чего? — Роман появляется в дверях гостиной, и я ловлю его растерянный, усталый взгляд с тенью обиды, будто я смеюсь над ним, а не над ситуацией.

— Посмотри на него, — выдыхаю я, все еще давясь смехом. — Он же как… как заводной, только сломалась кнопка выключения.

Цербер в этот момент врезается в стену, отскакивает и снова орет, и я зажимаю рот ладонью, потому что смех становится почти болезненным.

— Мила, — говорит Роман, и его голос вдруг становится серьезным. — С ним что-то не так.

Я перестаю смеяться так же резко, как начала. Смотрю на кота внимательнее и чувствую, как внутри холодеет. Он действительно не просто носится. Он мечется. В его движениях нет игры, нет привычного кошачьего хулиганства — только страх и боль. Он не реагирует на меня, не подходит, не трется о ноги. Он просто бежит, будто пытается убежать от чего-то, что сидит у него внутри.

— Цербер, малыш, — зову я тихо, приседая на корточки. — Иди сюда.

Он проносится мимо, даже не взглянув в мою сторону. Я пытаюсь поймать его взгляд, протягиваю руку, когда он оказывается рядом, но он уворачивается и несется дальше.

Я выпрямляюсь и чувствую, как по спине бегут мурашки. Такого не было никогда. За все время, что я его знаю, он всегда откликался на мой голос, всегда давал себя погладить, всегда тыкался мокрым носом в ладонь.

— Он меня не узнает, — говорю я вслух, и собственный голос звучит испуганно. — Роман, он меня не узнает.

Роман подходит ближе, и я вижу, как напряжены его плечи. Он смотрит на кота, и в его взгляде та же растерянность, что и у меня. Только он не знает Цербера так, как знаю я. Он не видел его спокойным, мурлыкающим, довольным. Он застал только эту лысую фурию, которая с первого дня объявила ему войну.

— Это не нормально, — говорю я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Совсем не нормально. Я такого никогда не видела. Он… он болен. Наверное. Или отравился. Или…

Я замолкаю, потому что вариантов слишком много и все они плохие.

— Нужно вызывать врача, — говорю я твердо, хотя внутри все трясется. — Ветеринара. На дом срочно.

Роман смотрит на меня так, будто я предложила вызвать экзорциста.

— В смысле врача? — переспрашивает он. — Коту? На дом?

— Да, а что такого? — я достаю телефон.

Пальцы прыгают по экрану, набирая номер круглосуточной ветклиники, которую я когда-то сохранила на всякий случай. Пока идут гудки, я смотрю на Цербера, который наконец-то выдохся и теперь сидит посреди комнаты, тяжело дыша и тряся головой. Выглядит он ужасно: глаза мутные, нос мокрый, кожа горячая.

— Алло, — говорю я в трубку, когда на том конце отвечают. — Хочу вызвать доктора к коту. Да. Срочно. Странное поведение, бегает по кругу, чихает, не реагирует на привычные вещи. Адрес…

Я диктую адрес, обещаю двойную оплату, слышу в ответ «ждите, выезжаем» и отключаюсь.

— Приедет через полчаса, — говорю я, убирая телефон в карман джинсов. — Сказал, чтобы мы пока ничего не давали без назначения

Роман кивает и садится на диван. Прямо рядом с котом, который даже не дергается, только вздрагивает всем телом и снова трясет головой.

Я сажусь в кресло напротив, и мы оказываемся в одной комнате, разделенные только кофейным столиком и больным животным. Тишина висит в воздухе густая и тяжелая, и я чувствую, как в ней плавают все невысказанные слова, вся злость и обида, все эти проклятые триста тысяч, которые теперь стоят между нами.

Роман молчит, я молчу. Цербер чихает.

И в этой тишине я вдруг начинаю слышать, как громко стучит мое сердце. Или его? Или это просто часы на стене?

Врач приезжает через двадцать минут — невысокий мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и чемоданчиком, который выглядит так, будто видел всякое. Он здоровается коротко, скидывает куртку прямо на тумбу в прихожей, окидывает нас с Романом цепким взглядом и проходит в гостиную.

Цербер сидит на том же месте, свернувшись в клубок, и только мелко дрожит, изредка вздрагивая всем телом.

— Кто тут у нас… страдалец? — врач наклоняется к коту и протягивает руку, чтобы погладить.

Цербер поднимает голову, смотрит на него мутными глазами и чихает прямо ему в лицо.

Я замираю, ожидая реакции, но врач только вытирается рукавом и кивает с таким видом, будто это входило в стандартную процедуру осмотра.

— Понятно, — говорит он, доставая стетоскоп. — Сфинкс. Классика.

Роман, стоящий рядом, напрягается так, что я физически чувствую это затылком.

— Что значит классика? — спрашивает он, и в его голосе снова появляются те самые командирские нотки, от которых у меня внутри все переворачивается.

Врач поднимает на него глаза, потом переводит взгляд на меня, потом снова на Романа, и в этом взгляде читается что-то очень близкое к усталой родительской укоризне.

— Классика значит, что эта порода очень чувствительна к перепадам температуры и сквознякам, — поясняет он, продолжая осматривать Цербера. — У них нет шерсти, понимаете? Им нужно тепло. Постоянное, ровное тепло. А судя по тому, что я вижу…

Он не договаривает, но и так понятно. Цербер простудился. Лысый кот в квартире с умным климат-контролем, в свитере с оленем, умудрился простудиться.