Елена Ловина – В отборе мест нет! или Случайная невеста (страница 20)

– Почему же, каждый день прилетают учителя для Мухлуэжа, чтобы он освоил те знания, что обязан изучать каждый пегас.

– Ииии? – протянула я, вроде как поторапливая профессора, потому что тот замолчал и вложил в мои руки один из толстых фолиантов, раскрытый на картинке с пегасом. Муха, скажу я честно, совершенно далек от изображения. Может, это как с драконами – вторая ипостась?

– Только эти учителя совершенно не знают наш язык и не склонны к общению, – посетовал профессор и протяну мне вторую книгу, тонкую, с плотными толстыми листами, большими буквами и более яркими красочными картинками, очень похожими на детские. – Хорошо хоть разрешили художниками их нарисовать в разных техниках. Вот это, например, детская история про пятнистого пегаса, у которого не получилось даровать никому счастье.

То, что книга детская, я поняла по оформлению – белый пегас на картинке был изображен объемным, с ворсистыми боками, которые приятно гладить, жесткими копытами и мягкими пушистыми крыльями, от поглаживания которых было очень сложно оторваться.

– Что значит «не получилось даровать счастье»? – я перелистнула несколько страниц назад и наткнулась на изображение Мухи, с радостным оскалом белых ровных зубов, вздернутым хвостом, словно он мух собрался отгонять, и четырехлистным клевером на крупе. Мелкий, неказистый, больше похожий на собаку с крыльями, чем на того благородного гордого коня, что красовался на первой картинке, попавшей мне в руки.

– У пегасов есть традиция или ритуал, которые особо никто из драконов или людей не понимает. Они должны даровать счастье своим родителям то ли своим примерным поведением, то ли своей правильной жизнью, и тогда они обретают свою полную форму, как на этой картинке.

Профессор вновь перелистнул страницы в детской истории на красивого статного коня с крыльями как у орла, не меньше, а на другой книге открыл схему, как маленький пегас становится этим вот сказочным конем. Всего два этапа на картинке: начало и конец, а между ними большой знак вопроса.

– А что стало с тем пегасом из сказки? – спросила я, возвращаясь к изображению Мухи в детской книге.

– Он так и остался вот таким маленьким, – ответил профессор.

– Печальная сказка, – проговорила, сравнивая Муху с тем, что рассказал профессор, – а если пегас живет вдали от родителей, то как он может даровать им счастье?

– Все теми же поступками, образом жизни – тем, чем родители гордятся. В крайнем случае, он может сделать счастливым кого-то из своего окружения, и тогда это счастье отголоском вернется к родителям пегаса, а тот сможет обрести крылья.

Поглаживая пальцами пушистые перья на картинке, я понимала, что Муха все еще не достиг того состояния, когда им могли бы гордиться родители. Печально и обидно, немного.

– А если родители умрут, так и не ощутив гордость за пегаса, что тогда? – какой-то странный комок подкатил к горлу и встал поперек, не давая дышать, а перед глазами картинка принялась расплываться. Я поморгала, но стало хуже – картинка с пегасом помутнела, и я подняла взгляд на профессора, чтобы убедиться, что с моим зрением все в порядке, но и его лицо расплывалось.

– Никто не знает, –  ответило мне пятно с голосим профессора, немного приближаясь ко мне, обдавая щеки теплым дыханием. – Эту сказку перевели с языка пегасов по распоряжению отца Мухлуэжа, но даже переводчик не до конца уверен, что правильно перевел концовку истории, а уж про варианты развития событий он тем более ничего сказать не может.

– А может это всего лишь выдумка? Как наши сказки с поучительным концом?

– Тогда, боюсь, в реальной жизни все может быть еще хуже, чем в этой книге, – теплое дыхание стало еще ближе и сместилось к подбородку и мягкие пальцы осторожно принялись стирать слезы, что все же покатились из глаз. Никогда не думала, что будет так жаль кого-то, как сейчас Муху. И очень хорошо, что этот дракон не смутился от моих слез, а сочувствует Мухе наравне со мной.

Только сочувствие одного дракона совершенно не понравилось тому, кого я совсем недавно искала.

– Что ты делаешь тут с этим мужчиной? – прогрохотало над головой, а следом даже трава загорелась вокруг.

У принца совершенно нет никакого сочувствия к собственному другу.

32. Эжени 

– Я рассказывал жиалетт Эужении про драконов и пегасов, – пролепетал профессор, отстраняясь от моего лица, а я неожиданно осознала, на сколько близко он был ко мне, провокационно близко.

Я встала с мантии, тряхнула с платья несуществующие травинки, смахнула слезы, все еще скользящие по щекам, и хмуро посмотрела на профессора. Что вообще на меня нашло, чтобы так лить слезы из-за пегаса?

Я ревела последний раз на похоронах отца, которого обычная осенняя хворь скосила так быстро, что повергла в шок все королевство. Не удивительно, ведь старый вояка прошел через такие компании, в которых выживал каждый второй, а он даже ни единой царапины не получил, не то что ранение, а тут инфлюенция, так болезнь назвал один их королевских лекарей. На маминых похоронах, которые случились через четыре месяца после папиных, за нас двоих рыдала тетка, а я уже не могла – выгорела эмоционально и магически (это королевский лекарь разъяснил тете, думая, что я не слышу). А тут прямо соляной поток, словно пегас мне роднее родителей.

Тем временем, пока я пыталась понять причину моих скорбных слез, дракон вернул себе человеческий облик и, встав рядом, повернул меня заплечи к себе. Его внимательный взгляд прошелся по заплаканному лицу, заалевшим от гнева щекам, слипшимся от влаги ресницам. Мне от этого взгляда стало как-то неуютно и одновременно приятно, потому что во взгляде дракона проскальзывало беспокойство.

А потом Леон еще и магию подключил, и уже после этого стал не просто хмурым – мрачным, словно собрался кого-то медленно подвешивать за ногу…в полете. К слову, профессор, почувствовав изменения в настроении принца, попытался сбежать, но коварный Муха, который и приземлился позже и дальше, и голоса не подавал, пока Леон в себя приходил, ухватил мужчину за светлые штаны чуть пониже филея и принялся злобно ржать.

Когда-нибудь слышали злобное ржание пегасов? Даже я струхнула, хотя в моей практике присмотра за летающими коровками был жутчайший рев коровы Императрицы, которая по неясной причине осипла, и от нее шарахались ее два теленка, которых Импи постоянно разыскивала, оглашая окрестности свои поистине монструозным мычанием.

– Эужения, как вижу, вы уже познакомились с нашим профессором Рустисом? – вопрос не требовал ответа, и я промолчала. И порадовалась, что Леон не опустился до ехидного замечания, на сколько близко я едва не познакомилась с профессором – его горячее дыхание на моем лице только сейчас всплыло в памяти и раскалило щеки стыдом и гневом.

Муха что-то злобно прорычал-проржал и сжал челюсть, ухватив-таки вместе со штанами и мясистую часть профессора, который невольно взвыл от боли, хотя старался казаться незаметным и также незаметно отбрыкивался от пегаса, единственного, между прочим, на всю Конфедерацию.

– Видите ли, Эужения, – меня слегка передернуло от официального обращения Леона, но, видимо, так надо, – профессор у нас владеет необычной магией – он способен настроить собеседника эмоционально на восприятие информации. Это сравнимо с ментальным воздействием, совсем легким, которое почти сразу развеивается, но в процессе обсуждения или лекции все его ученики настроены исключительно на рассказ профессора.

Это что, на меня еще и воздействовали? Кажется, от гнева у меня пар из ушей пойдет!

– Я всего лишь отвечал на вопросы, а воздействие просыпается сразу, как я начинаю учебный процесс, – попытался оправдаться мужчина и вновь взвыл тоненько и жалобно, потому что рычащее-ржущий пегас стиснул челюсть сильнее…и еще что-то попытался сказать.

– Что? – одновременно с Леоном спросила, не поняв из сказанного ни полслова.

– Хр…хур…шурм…кхар… – был ответ, на что мы вновь повторили вопрос: «Что-что?»

– Пегасика он тебе собрался сделать тоже в учебном процессе?! – взревел Муха, возмущенный нашим непониманием.

Мужчина, почувствовав долгожданную свободу, мигом обратился в дракона и взмыл в небо, как-то странно припадая на один бок, словно прикушенная пегасом часть и в полете давала о себе знать.

– Какого пегасика, Муха? – теперь уже я возмутилась не на шутку. – Побойся богов! Посреди белого дня на открытой местности с кучей свидетелей за соседними кустами? Да максимум, что здесь могло произойти – это поцелуй и то навряд ли.

– Это почему же? – уже с интересом, а не с гневом задал вопрос Леон, а сам принялся поднимать с мантии раскиданные книги и перелистывать страницы.

– Он перестарался с воздействием, и я планировала рыдать еще долго, – честно призналась в том, что для меня стало открытием – я действительно ощущала в тот момент потребность порыдать как следует, с оттягом, так что поцелуи в тот момент вообще бы не пришлись.

– Ушел, гад, – пегас пытался честно догнать дракона, но вернулся ни с чем и принялся внимательно меня разглядывать, как до этого делала Леон. – Ты уверена, что на тебе нет какого-нибудь заклятья? Ты второй день в Учере, а тебя уже трети дракон облобызать пытается.

– Это в Учере драконы какие-то со странностями, – я встала в глухую оборону – нечего приплетать тут непонятно чего. Я ж не виновата, что у местных драконов мозги набекрень.