Елена «Ловец» Залесская – Ненаписанные бумажные письма с фронта (страница 8)

– Я не понял, ты меня кидаешь, что ли?

– Юра, человека кинуть нельзя. А ты и не человек. Ты… – она усмехнулась, – ты, Юрочка, штаны от Брунелло Кучинелли. Изрядно поношенные, такие и кинуть не жалко. Ну вот хотя бы в стирку.

Эля села в машину и захлопнула дверь перед его носом. Изумленный, он подергал за ручку, удивился, что заблокировано. Что-то продолжая говорить, отошел на шаг. Эля дала по газам, и Юра-Вуиттон растаял в дымке уходящей весны. Хотелось верить, что навсегда.

Лето прошло в работе. Осенью поспели плоды. Работы становилось все больше. Смыслов не прибавлялось, но за время, проведенное наедине с собой, она научилась извлекать их из самого факта жизни. Зачем-то живем. Зачем – потом поймем. Делай что должен.

Явление бывшего мужа стало неожиданным и тревожным. Требовало осмысления. Подумав, она решила машину отдать и закончить раз и навсегда с этой историей. Но вмешалась судьба в лице новой приятельницы Вики. И на сцену вышел Борис, бывший опер, бывший сотрудник спецслужб, а ныне – действующий совладелец агентства по оказанию различной степени тяжести услуг населению в рамках исключительно правового поля. Борис был абсолютно не похож ни на кого из известных ей людей. К его склонности рассказывать истории, которые потянули бы скорее на жанр фэнтези и от которых Стругацкие и Лукьяненко заплакали бы и подрались, она привыкла быстро. Еще быстрее – к тому, что он все время был где-то рядом. Суд с бывшим мужем закончился с разгромным счетом в ее пользу, точнее, в пользу адвокатов Бориса. Машина осталась при Элине, а Элина при машине. С Борей их связала какая-то странная дружба, которая не походила ни на дружбу, ни на роман, хотя со стороны выглядела и тем и другим одновременно. Они ужинали, много разговаривали – точнее, говорил Борис, намолчавшийся за эти годы, обретя в лице Элины благодарнейшего из слушателей. Она же смотрела на этого совсем еще мальчика и недоумевала, как одного человека за столь короткое время могла так потрепать и побросать жизнь. От трех орденов Мужества до камеры-одиночки в Кировском ИТК. И что из этого было правдой, а что художественным вымыслом? Она не задумывалась тогда. Ей нравилась эта игра, и Эля с удовольствием в нее включилась.

– Ты с ним хоть спишь? – Цыганистая Вика была тактична, как понос на балу.

– Вика, это совершенно не твое дело. Но чтобы тебя не порвало от любопытства – нет.

– Почему? Он тебе что, не нравится?

– Не в этом дело. Он другой. Ему не нужны люди рядом, ему нужны слушатели.

– Как и тебе.

– Мне слушатели не нужны, мне самой слушать нравится. Может, когда-нибудь на пенсии я напишу по его истории книгу. О человеке со странным позывным, прошедшим к 30 годам все доступные ему войны. Он и здесь их продолжает, ты заметила? Вся его жизнь – война…

Сказав это, Элина вздрогнула. Где-то когда-то она уже думала этими же словами про другого человека. Год назад, разговаривая с Принцессой. Когда та сказал ей, с пониманием и теплотой обняв за плечи: нет никакой «другой», Элечка, есть одна сплошная война. Он же снайпер, сказала Принцесса, командир, настоящий офицер, из старой гвардии. Он всегда там, где нужен. И всегда – где-то рядом…

Параллелей не хотелось. Хотелось допить кофе и отвязаться от назойливой Вики.

Непонятная дружба продолжалась до осени. Встречи становились реже, рассказы – жиже. Пару раз скатались в Питер. Там была сплошная работа – к нему постоянно приезжали какие-то мутные люди, но как будто в чинах и званиях. Вникать было лень, и она гуляла по Биржевому мосту, набережным, каталась на пароходиках и пила кофе в уютных кофейнях статного имперского города на Неве. Стараясь ни о чем не думать и не строя никаких планов дальше, чем на день вперед. Осенью она улетела на теплые райские острова. Одна. А по возвращении на ее голову упало страшное известие: папа был тяжело болен. Мир снова сделал кульбит. Она набрала знакомый до боли номер.

– Ты можешь отвезти меня в аэропорт?

– Эллусик, что случилось?

– Папа умирает. Я хочу его увидеть.

– Я не в Москве, девочка. Очень хотел бы, но я далеко…

Следующий звонок был Борису.

– Ты мог бы приехать? Я сегодня не могу оставаться одна, совершенно не могу…

– Конечно. Я приеду, помогу тебе.

Но не приехал никто. Папа умер. Она улетела. А вернувшись через месяц, худая и осунувшаяся, услышала от друга Вани, что Бориса арестовали за какие-то махинации, которые то ли были, то ли нет. Но факт оставался фактом: домашний арест, без телефона, доступ только через адвокатов. Она позвонила его сестре.

– Я могу приехать?

– Это очень нежелательно, Элина, ты же понимаешь…

Она понимала. Разница религий, культур, разница в возрасте почти в пропасть, разница в менталитете. Его семья не понимала их связи, считая ее порочной, а объяснять про слушателя и рассказчика было лень. Эля снова осталась одна. Свернувшись клубочком в центре огромной кровати в крошечной квартирке, куда она переехала, когда осатаневший экс-супруг начал ночами срывать номера с автомобиля и вызывать бесконечные наряды полиции, Элина пыталась додумать какую-то ускользающую мысль. В этой мысли были слова «война», «проводник» и что-то очень размытое, что-то говорящее: чтобы быть ближе, надо стать частью его мира. Кого его и какого мира, не нашлось сил додумывать. И она уснула. Шел декабрь 2021 года. Скоро Новый год. Последний мирный Новый год в ее жизни. Но тогда она этого еще не знала.

#ненаписанныебумажныеписьмасфронта

Кэтчер – Князю

«У японцев есть выражение: «Ичи го – ичи ё», что буквально переводится как «Один шанс – одна встреча» – или ценность неповторимости момента. Мы не умеем быть счастливыми здесь и сейчас, всегда что-то откладывая на потом. И этому нам предстоит учиться всю жизнь через сослагательное наклонение. Оно, кажется, именно для этого и придумано.

Ичи го… Будь просто счастлив, не говори: «Позже!», сделай сегодня все, на что хватает сил, и насладись процессом, результатом, ощути послевкусие поцелуя, расслабленность каждой клеточки тела, тепло кожи любимого человека, удивись, какие холодные у нее ноги, у него – горячие руки, как смешно, по-кроличьи твоя одна такая на всю Вселенную дергает носом, когда в него попадает дым благовоний, какие на самом деле у него мягкие волосы, аккуратно лежащие на голове, словно шапочка. Будь счастлив тому, что он сейчас есть – и есть с тобой, благодари его и себя за выбор. Ичи ё…

Той ночью, глядя шестой час на одну серую галочку, я даже плакать не могла, так мне страшно было, представляешь? Я придумала миллион планов на дальнейшее существование, где уже нет моей любимой песочницы, нет книг, радости, чувства безопасности. Но ни один из планов не подходил. В каждом из них я просто брела по миру в тумане, ничего не ища, ни на что не реагируя. Доживая как-то через силу.

В общем, к 7 утра я почти физически ощутила надвигающееся сумасшествие – и очень испугалась. Не возможности сойти с ума, а своей реакции на собственные иллюзии и фантазии.

Когда-то, когда впустивший меня на войну уходил на БЗ и пропадал со связи, я тоже плохо спала, сидела на кухне, строила планы «без», но там все было не так безнадежно. Все героическое такое было – и почему-то где-то на периферии сознания высокий сильный офицер, лицом чем-то похожий на Кевина Костнера, брал за руку перед самыми титрами и уводил куда-то, где было нестрашно и снова радостно. Просто потому, что мое подсознание знало, что этот «офицер» реально существует. А сегодня ночью оставались только гребаная пустота, полный вакуум.

К шести утра торг с небесной канцелярией достиг апогея. Я предлагала все, что имею, и была согласна на любое развитие, где ты – живой и галочек станет две. Пусть даже ты женишься на злейшей из моих завистниц. Лишь бы живой. Где-то усмехнулся в густые усы добрый Боженька из детских сказок. «Она думает, мне нужны ее миллионы», – проскрипел он голосом Джигарханяна. И экран телефона, переведенного в режим сна до 9 утра, вдруг вспыхнул.

«Пупсик, ты чего не спишь? Спи давай. Связи не было, работаем…»

И торговаться сразу расхотелось. Отдать тебя я была готова только Родине – и то с условием, что иногда она будет возвращать тебя в уютное тепло нашей квартиры.

А это еще была просто Москва. И о следующей командировке пока никто не заговаривал…»

Часть 2

Война

Глава V

Осенний день неожиданностей не предвещал. Так же как и в оставшиеся 364 дня, куда-то ехали, летели, спешили люди, так же играла музыка в соседних поселках, текли реки и золото касалось листвы. Осень, словно аккуратный художник, примеривалась, подбирала краски, тонкими кистями делала набросок на чуть начинающей тускнеть зелени, чтобы потом размашистыми штрихами за одну ночь раскрасить мир, наполнив его золотом, багрянцем, ускользающим до весны теплом. Эля сидела на балконе, задумчиво глядя, как солнце, уходя за горизонт, окрашивает небо в цвета лаванды и чайной розы. В руке был телефон. Казалось, красота заката ее абсолютно не волнует – да и просто она его не видит. Так глубоко в себя был направлен ее взгляд. Она словно что-то взвешивала, просчитывала, к чему-то примерялась мысленно. Наконец, словно решившись, открыла сообщения, выбрала в контактах «Димка Утес» и стремительно, словно выпустив пулеметную очередь, что-то напечатала. Выдохнула и нажала кнопку «Отправить». Посидела еще минут пять, снова на что-то решаясь, и открыла следующее окно. «Борис». Пулеметная очередь, кнопка «Отправить». Все было сделано, оставалось только ждать.