Элена Лин – Древняя кровь: Пророчество (страница 3)

Мэй и Шиу стояли на лестнице, зажатые между небом и землёй. Ветер принёс запах грозы — несвоевременной, невозможной в это время года.

— Звезда Перерождения, — прошептал Шиу. — Никогда не слышал.

— Я слышала, — Мэй не осознавала, что говорит, пока слова не вырвались. — В запретных текстах. Звезда, что горит там, где не должно быть света. Звезда, предвещающая...

Она замолчала. Предвещающая что?

Они спускались молча. Каждый шаг отдалял от дворца, но приближал к чему-то другому — тому, что уже двигалось к ним из глубин ночи.

Дом встретил её тишиной. Мать спала тяжёлым сном. Отец был в кабинете, но свет под дверью был не жёлтым, как обычно, а зеленоватым — цвет защитных талисманов, активированных без нужды.

Мэй постучала. Вошла.

— Папа, — она села напротив, не дожидаясь приглашения. — Ты слышал о Звезде Перерождения?

Книга в его руках захлопнулась с глухим ударом. Обложка — кожа неизвестного зверя, страницы — пергамент, не принимающий чернил современного производства.

— Откуда... — он начал, потом покачал головой. — Глава сказал?

— Да. Что это значит?

Отец встал. Подошёл к окну, закрытому не тканью, а пластинами из светящегося камня — роскошь, которую они не могли себе позволить. Роскошь, появившаяся недавно.

— Звезда Перерождения, — его отражение в камне было искажённым, старым. — Это не астрологический термин, Мэй. Это эвфемизм. Дипломатическая ложь.

— Для чего?

— Для того, что нельзя назвать вслух. — Он обернулся, и она увидела страх. Настоящий, не отфильтрованный учтивостью. — Звезда восходит, когда в мир возвращается то, что должно было умереть. Клан. Сила. Кровь. Месть, заключённая в плоти.

— Вся императорская семья...

— Потому что боятся, — отец подошёл ближе, опустился на стул. — Мэй. Не лезь во все это. Не копай глубже. Мы простой клан, а это дела императорской семьи. Мы к этому никакого отношения не имеем.

Она еще что-то хотела спросить, но крик разорвал воздух снаружи — не человеческий, птицеподобный, но низкий, гулкий, как будто горы заговорили.

Отец вздрогнул. Встал. Стал снова отцом, а не испуганным мужчиной.

— Иди отдыхай, — голос был ровным. — Спокойной ночи, Мэй.

— Спокойной ночи, папа.

Она вышла. Но не пошла в спальню.

Вода в купели была горячей — почти обжигающей, — настояна на лепестках магнолий, что росли только в садах императорского дворца. Мать получила их в подарок десять лет назад, за исцеление советника. С тех пор куст давал цветы раз в год, и каждый раз мать использовала их для ванны дочери — ритуал, который не объяснялся словами.

Мэй лежала, погружённая по подбородок, пар поднимался, скрывая стены комнаты за серебряной пеленой.

В правой руке — чешуя.

Она пульсировала. Не металлически, а... живо. Словно второе сердце, перебивающее ритм её собственного. В темноте закрытых глаз Мэй видела огонь — не из снов, а настоящий, танцующий на поверхности чешуи, отражающийся в зрачках невидимого зрителя.

Дитя.

Она вздрогнула. Вода всплеснула.

Голоса не было. Только ощущение — массивное, древнее, голодное — что кто-то смотрит сквозь пространство и время прямо на неё. Сквозь чешую в её ладони.

Мэй открыла глаза.

Пар сгустился. На стене, там где должна была быть тень от светильника, двигалось что-то другое. Контуры, похожие на крылья. На хвост. На челюсти, способные разрушить гору.

Она не крикнула. Не убежала. Сжала чешую сильнее, почувствовав, как она впивается в кожу, впитывая кровь — её кровь.

— Где ты? — прошептала она в пар.

Ответом был ветер, доносившийся сквозь закрытые окна. Ветер, пахнущий серой и пеплом. Ветер из долины, где тысячу лет назад ничего не росло.

Чешуя вспыхнула — не светом, а теплом, распространяющимся по венам, заполняющим пустоты, где меч Лозы отказывался расти. Мэй почувствовала, как что-то меняется в структуре её меридианов. Не ломается — перековывается.

Она выглянула из купели. Тень на стене исчезла. Но на подоконнике, там, где не могло ничего лежать — стояла мертвая птица. Ворона. Чёрная, как доспехи Тэю.

В клюве — перо. Не воронье, а золотое, с оттенком крови.

Мэй поднялась из воды, не чувствуя холода. Подошла к окну. Птица была мёртвой давно — тело каменное, глаза — пустые впадины. Но перо в клюве светилось собственным светом, слабым, пульсирующим в такт её сердцебиению.

Она протянула руку.

В тот момент, когда её пальцы коснулись пера, раздался звон — не здесь, а внутри, в глубине черепа. Звон колокола, отмеряющего последние секунды перед катастрофой.

И видение — мгновенное, яркое, как удар молнии:

Зал. Чёрный мрамор. Женщина в одеяниях клана Дракона, её лицо скрыто. И мужчина рядом, в доспехах, что плавятся от жара. Они стоят спиной к двери, к чему-то, что приближается. Женщина оборачивается, и Мэй видит её глаза — золотые, с вертикальными зрачками.

— Беги, — говорит женщина, но не ей. Говорит тому, кого держит в руках. Младенцу. — Беги, моё дитя. И не оглядывайся.

Пламя поглощает всё.

Мэй отшатнулась. Перо упало на пол, гаснущее, обычное.

Она стояла голой, мокрой, дрожащей — и чувствовала, как в груди, там, где меч Лозы никогда не отвечал, зарождается другое. Что-то, что не имело имени в языках людей.

За окном, над Дворцом Созвездий, Звезда Перерождения горела яркой кровавой точкой — видимой только для тех, кто знал, куда смотреть.

Глава 3: Танец Лотоса

Утро пришло без предупреждения.

Мэй открыла глаза и сразу поняла: что-то изменилось. Не в комнате — в ней самой. Воздух, который она вдыхала, казался... слишком лёгким, слишком бедным. Словно она привыкла дышать чем-то более плотным, более живым.

Сны преследовали её всю ночь. Огненный зал, золотые глаза женщины, крик «Беги!» — всё это крутилось в голове, оставляя ощущение песка за веками. Но сейчас, в сером свете рассвета, она вспомнила другое. Жди. Приближается час пробуждения.

Чешуя лежала на подушке рядом — она не помнила, чтобы клала её туда. Чёрная, как смоль, но сейчас, в полутьме, она излучала слабое тепло. Пульсировала. Ждала.

— Мэй? — голос матери за дверью. — Дорогая, вставай. Шиу уже здесь. Говорит, у вас сегодня... тренировки.

Тренировки. Слово прозвучало странно, словно из другой жизни. Мэй медленно села, почувствовав, как кости в спине перестраиваются с хрустом, непривычным для пятисотлетней культиваторши. Она посмотрела на руки — те же, но другие. Вены на запястьях казались темнее, почти фиолетовыми, и когда она сжала кулак, в груди отозвалось что-то тяжёлое.

Лучи солнца проникли через витражное окно — не просто свет, а каскадами цвета: янтарь, лазурь, кровавый закат. Они упали в чашу для умывания, и отражения заплясали по потолку, ложась прямо на лицо Мэй. Она не щурилась. Не двигалась. Смотрела, как свет проникает в её зрачки, и чувствовала, как что-то внутри — то, что проснулось вчера ночью — отзывается на тепло.

— Мэй!

— Иду, мама.

Она встала, и тут же пошатнулась. Голова закружилась, в глазах вспыхнули искры — не золотые, как у нормальных культиваторов при перенапряжении ци, а красные, с чёрным сердцевиной. Мэй схватилась за стол, выдохнула, попыталась найти равновесие.

Сдерживайся, — приказала она себе. Не сейчас. Не здесь.

Шиу ждал у ворот, опираясь на ствол персикового дерева. Он был в простой одежде — серо-зелёной, как у всех учеников клана, — но что-то в его позе было иным. Напряжённым. Он смотрел на горы, а не на дорогу, и когда Мэй вышла, он обернулся слишком быстро, словно её присутствие ударило по меридианам.

Их взгляды встретились.

Вчерашняя тишина между ними — тяжёлая, полная невысказанного — растаяла. Но не исчезла полностью. Она превратилась во что-то другое, что-то, что Мэй не могла назвать, но чувствовала кожей.

— Ты выглядишь... — Шиу начал, потом замолчал. Подошёл ближе, склонил голову, вглядываясь в её глаза. — Ты не спала?

— Не спала.

Ложь. Она обеими руками сжимала чешую, спрятанную в рукаве. Тепло от неё расползалось по телу, успокаивая странное беспокойство, но не устраняя его полностью.