Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 44)

Теперь все смотрели на меня.

Да, это решение, наверное, самое трудное в моей жизни, должна принять я.

Никто, кроме меня, его не примет.

Но я в своём решении была уверена, как никогда.

— Если всё пойдёт не так, придумаем что-нибудь ещё, — хлопнула я ладонью по столу перед Русланом. — Мы не будем вмешиваться в процесс голосования. Просто подключи камеру, чтобы мы это видели.

Давно уже время не тянулось так медленно.

Я как могла пыталась его скоротать: дважды переодевалась, трижды пыталась поесть, тысячу раз измерила шагами спальню. Но в итоге поняла, что одной быть сейчас ещё хуже, а потому пришла в большую гостиную, не лиловую, что примыкала к кухне, а бежевую, с большими мягкими диванами, камином и телевизором во всю стену. К нему Руслан и подключил камеры зала заседаний Парламента.

Полукруглый зал Верхней Палаты, с бирюзовыми стульями и светлым дубом столов, выглядел как продолжение гостиной и неспешно заполнялся людьми, когда я пришла.

Сенаторы: стояли кучками по два три человека — беседовали, зевали, почёсывались, кашляли, тыкали в телефоны, тёрли лысины и мятые рожи, поправляли причёски и галстуки, и в принципе выглядели совсем не как боги Олимпа, что сейчас должны были принять решение о жизни человека — выглядели обыденно, даже скучно.

Никто не обратил внимания, когда в зал вошла Ирина Борисовна Артюхова в сопровождении председателя Совета Федерации, кроме нас, дружно подпрыгнувших на диванах.

Я нервно глянула на часы. Осталось пять минут.

Сползла по подушкам и закрыла глаза: видеть прокурора города в фирменном кителе и при погонах было особенно невыносимо.

Наконец зашуршал микрофон. Эхо от включённого на всю громкость телевизора стояло просто ужасное — я заткнула уши.

Сердце стучало в ушах, в голове, в груди — сердце стучало везде.

Нет, так не годится. Я обещала, что буду сильной. И я не буду прятаться, как трусливая мышь, затыкая уши.

Я опустила руки, открыла глаза, вздохнула, выпрямилась. И посмотрела прямо на экран.

— Спасибо, что ввели нас в курс дела, — ответила председатель Правительства на речь прокурора и многозначительно качнула головой. — А также напомнили, что для наделения полномочиями сенатора гражданин должен иметь безупречную репутацию. Поставить под сомнение решение президента, конечно, смело, но мы вас услышали. Прошу голосовать, — она обратилась к залу: — Кто согласен снять с сенатора Емельянова Сергея Анатольевича сенатскую неприкосновенность?

Не знаю, умышленно ли прокурор вызвала негативную реакцию на свои слова — что-что, а лицо она держать умела. Не знаю, случайно ли председатель напомнила про решение президента. Но именно в этот момент я поняла, что всё будет хорошо.

Что адвокат был прав. Я приняла правильное решение. Сергея выпустят. И никого за это не посадят, хотя Руслан, как и я, как и все мы, готов был рискнуть всем ради его свободы.

 Председатель оглянулась на табло для голосований, что вывели на экран позади стола президиума.

— Согласных… нет. Против… единогласно, — прокомментировала она, развела руками, давая понять, что на этом всё — вопрос решён. И обыденно уткнулась в свои бумаги, пока оставшаяся ни с чем прокурор спускалась с трибуны.

Только когда она спустилась, медленно и с достоинством, я заметила, какая тишина стоит в комнате, а у меня по лицу текут слёзы.

И если бы только у меня.

Ну вот и всё!

Но вместо того, чтобы радостно орать: «Да! Мы сделали это!», мы молча обнимались и плакали. Рыдали навзрыд.

— Я, конечно, видел слёзы радости, — шмыгнув, первым нарушил молчание пожилой адвокат, — но рыдания радости вижу впервые. То, что вы сделали для вашего мужа, — он развёл руками. — Говорят, Жанне Д’арк было девятнадцать, когда она возглавила восстание, Екатерина Великая стала женой Петра Третьего в шестнадцать, Нобелевскую премию мира пакистанка Малала Юсузфай получила в семнадцать. Сегодня вы достойно продолжили этот список, в который раз убедив такого старого циника, как я, что не возраст главное, не воспитание, не образование, и даже не ум. Главное — характер.

— Вы говорите совсем как моя бабушка, — вытерла я слёзы.

— А она тоже была адвокатом?

— О, нет, — толкнула я плечом Бринна, который отвернулся, чтобы никто не видел его слёз, — но она тоже была женщиной. Как я.

Я выдохнула и улыбнулась.

— Надеюсь, вы составите мне компанию для поездки в тюрьму?

— Обязательно, — стал адвокат привычно суров и серьёзен. — Но не буду вас напрасно обнадёживать. Боюсь, мы не можем поехать и забрать Сергея Анатольевича прямо сейчас. Всё не так просто.

— Да кто бы сомневался, — усмехнулась я.

— Неизбежные юридические проволочки, к сожалению, никто не отменял, — развёл он руками. — Сегодня пятница. Уверен, прокурор найдёт тысячу причин, чтобы не подписать документы сегодня. Потом выходные. Так что…

— Настраиваемся на понедельник? — понимающе кивнула я.

— Увы, не раньше.

— Ну что ж, врач сказала, Сергею до понедельника всё равно нельзя вставать, — держала я лицо.

Конечно, расстроилась: ещё два дня переживать как бы снова что-нибудь не случилось в тюрьме, особенно сейчас, когда путь свободен. Но где-то в глубине души была готова, что сегодня мы не встретимся. Стыдно признаться, была даже немного рада, что у меня будет время подготовиться к встрече.      

— Антон сказал вам звонила врач СИЗО, — согласно кивнул адвокат. — У меня примерно та же информация о здоровье Сергея Анатольевича. Напрасно не переживайте, Евгения Игоревна, — словно прочитал он мои мысли. — Начальник тюрьмы сейчас очень уязвим, но пока есть шанс сохранить своё звание и своё кресло, он будет следить за сенатором Емельяновым как за зеницей ока. Более того, это даже в интересах Петра Николаевича — снискать расположение Сергея и выслужиться. Пресса, правительство, сам президент держат этот случай на контроле — вам не о чем беспокоиться. Кроме как о здоровье Сергея Анатольевича, а оно как раз и требует ещё пару дней покоя.

— А вы можете хотя бы сообщить ему как-то, что он свободен? — умоляюще посмотрела я на адвоката. 

— Сделаю всё возможное, — приложил он руку к груди. — И позвоню, сразу, как только бумаги будут у меня.

Он на этом откланялся. А я посмотрела на телефон: заряжен ли.

Этот звонок я не пропущу ни за что в жизни.

— Жаль, что нельзя поехать сразу, — с детской непосредственностью вслух сказала Диана то, о чём все подумали.

Но я решила провести эти два, почти три, дня с пользой: съездить к врачу, вымыть квартиру, накупить цветов и поставить букет в каждый угол. Не знаю почему, но хотелось море цветов к возвращению Сергея.

Просто хотелось цветов.

Праздновать мы, конечно, будем, когда Моцарт вернётся.

«И чёрт с тобой, Емельянов, я ведь прощу тебя за всё, что ты мне наговорил», — улыбнулась я.

Но пока надо было поставить в известность маму.

А сообщать такие новости по телефону неправильно.

Поэтому мы все вместе поехали к ней.

Глава 29. Евгения

Я думала, почувствую воодушевление, радость, облечение, но пока чувствовала только опустошение.

Чувствовала себя сухим колодцем, вычерпанным до дна.

Возможно, этому колодцу в моей душе просто нужно время, чтобы снова наполниться — тогда я снова научусь радоваться. Возможно, я ещё боялась верить, что всё позади, и смогу расслабиться, только когда обниму мужа. Но, как бы то ни было, пока во мне не было сил даже улыбаться.

И мрачный, такой же душевно растерзанный, Бринн как никогда был мне близок.

Сашка, Иван, Диана, Руслан, сидя за накрытым столом, бурно обсуждали подробности пережитого за последние дни, а нас с Антоном мама пригласила посекретничать ко мне в комнату.

Мы были рады покинуть весёлое застолье.   

— Что Целестина? Нашлась? — спросила я, сев на подоконник.

— Нет, — покачал головой Бринн. — Я съездил домой. Но у меня она тоже не появлялась. А где и как её искать, я себе даже не представляю. Да и надо ли, — тяжело вздохнул он, снял и снова надел своё новое странное кольцо, прокрутил на пальце.

Я проследила за его руками и пожала плечами.

Честно говоря, для меня это стало больше, чем очередной новостью — откровением, что Бринн так подавлен, расстроен и зол из-за Эли. Мне и в голову не приходило, что он будет так переживать. Что для него это окажется настолько серьёзно.

Он и сам, похоже, не ожидал, что её побег так сильно его заденет.

Хотя, может, он был расстроен не только этим. А чем-то, что мне не ведомо. Но его мрачное настроение было налицо.    

— Хочешь об этом поговорить? — спросила я.