Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 46)

И заснула как убитая. Уставшая и счастливая.

С утра в воскресенье после плотного завтрака я отправилась по магазинам: докупить по мелочам разные безделушки в квартиру, заказать новые шторы в спальню, немного обновить гардероб. Или много…

В общем, надеюсь Сергей меня простит, но я вышла из магазина в новой шубке, мягкой, лёгкой, тёплой и «на вырост» в талии, сапогах, приятно обхватывающих ногу до самого бедра, с кучей пакетов, которые сгрузила водителю и отправила домой.

На четыре у меня был назначен приём у гинеколога.

Около пяти я вышла из аптеки, убирая в сумку назначенные им витамины для беременных. Счастливая и вдохновлённая: у нас с малышом всё хорошо.

Около шести, потратив час на заказ двенадцати букетов с доставкой на завтра, я вышла из цветочного салона и зарылась носом в божественно пахнущую композицию из белых шелестящих бессмертников, сизой душистой лаванды, тритикале — засушенных колосков ворсистого злака, щекочущих нос, и нарядных красных шишек, напоминающих о Рождестве — букет, мимо которого я просто не смогла пройти.

Остановилась на светофоре, когда позвонил адвокат.

— Во сколько? — едва не выронила я трубку от радости. — В одиннадцать? В понедельник?! Да-да-да, уже завтра, — рассеянно закивала я.

Загорелся зелёный. Потом снова красный.

Люди толкали меня, огибали, обходили, но мне было всё равно.

Завтра. В одиннадцать. У СИЗО. Мы снова встретимся.   

Когда вновь загорелся зелёный, напевая себе под нос бессмертное «шоу маст го он», я перебежала дорогу. Нет, ничего не нарушала, просто дорога была широкой, а зелёный светофор почему-то горел так недолго, что последнюю из четырёх полос всё время приходилось перебегать.

Посмотрела на часы. Шесть пятнадцать.

Мне осталось преодолеть только маленькую площадь, мощённую булыжником, прежде чем свернуть в подворотню к дому.

Но у меня было стойкое ощущение, что я не успела. 

В воскресенье, в восемнадцать пятнадцать, в пяти минутах ходьбы от дома я встретила её…

Глава 30. Моцарт

Чёртов свет снова ослепил.

Я привычно зажмурился, пока громыхали засовы, но, когда открыл глаза, в дверях камеры стояла не доктор.

— Емельяноу, — поприветствовал меня взмахом руки как вождь народов начальник тюрьмы и довольно улыбнулся. — Слегка!

— С вещами? — усмехнулся я.

— Нэт, вещы твои уже собралы, унэслы. Давай, давай, гаспадин сэнатор, шэвэлы ногами. Жена уж заждалась.

— Жена?! — я резко подскочил и скривился от боли.

Но разве могла меня остановить сейчас какая-то боль. Или босые ноги. (Ни тапочки, ни другую обувь мне никто не догадался принести — по камере до толчка и «кормушки» я ходил босиком). Плевать!

Так босиком я и пошёл по коридору следом за начальником, не веря в реальность происходящего.

Сенатор?! — не укладывалось у меня в голове.

Жена?! — сердце выпрыгивало из груди от радости.

Так босиком я и шагнул в снег.

Зажмурился, ослеплённый светом, белизной, первозданной красотой, чистотой морозного дня. Поплотнее запахнул так и не ставший родным арестантский казённый халат.

И пошёл.

Не чувствуя ни холода, ни страха. Ни сожаления, с чего-то подумав, что ведут меня не на выход, а на расстрел. Да и вообще это очередной сон. Слишком уж бойко шагал начальник тюрьмы. Слишком уж послушно семенили рядом конвойные, чтобы всё это было правдой.

Меня даже не посмели одёрнуть, когда я остановился и поднял голову попрощаться. С небом, сегодня жиденьким и каким-то особенно белёсым на фоне сияющего солнца. С небом, какое бывает только в застенках — теперь я точно знал.

Оно одно слышит молитвы из-за заборов с колючей проволокой, одно заглядывает по утрам в зарешеченные окна, одно даёт свет, надежду и веру в свободу.

Солнце бывает не каждый день, а небо — всегда.

Спасибо, низкое арестантское небо! Спасибо за всё! И… прощай!

— Который сейчас час? — спросил я у робко застывшего конвоира, не посмевшего ни подогнать меня, ни окликнуть ушагавшего далеко вперёд «хозяина».

— Одиннадцать.

— А день недели?

— Понедельник, — кашлянул он.

— Какой удачный день, чтобы начать всё сначала, — усмехнулся я.

И знал, что нельзя бежать по территории, но всё равно побежал, бросая вызов этой нереальности.

С крыши сорвалась стайка голубей и взметнулись в небо, взмахнув на прощанье сизыми крылами. Я проводил их глазами.

Болезненно занывшие с мороза ступни заныли, отогреваясь в тёплом помещении всё же заставили меня поверить в происходящее.

— Вы меня ни с кем, случайно, не перепутали, Пётр Николаевич?

— Ну шо вы, господын сэнатор, как можно. Вот тут и бумагы, всэ подписаныи, адвокат ваш прынёс. А вот тут вам жэна вещычки собрала, — как отец родной высыпал он из двух огромных пакетов шмутьё. Всё новое. С этикетками.

Но зачем новое? Чем Женьке не понравилось старое? — кольнуло сомненье. Но я так боялся сейчас спугнуть удачу и разрушить это блаженное помутнение рассудка, что просто отогнал сомненья.

Улыбался, застёгивая новые джинсы. Улыбался, с трудом натягивая на туго спелёнутую эластичными бинтами грудь свитер с капюшоном. Не смог вот только нагнуться, чтобы зашнуровать дорогие ботинки из мягкой кожи, просто всунул в них босые ноги. Но тут снова подсуетился господин начальничек — помог. Не погнушался даже коленопреклонённой позы. Он же накинул мне на плечи строгое длинное пальто. Оторвал ярлык. Похлопал по плечу.

Последними на подживший сломанный нос я нацепил тёмные солнцезащитные очки, что так удачно прикрыли остатки синяков под глазами, и посмотрел поверх оправы на «хозяина» тюрьмы.

— Ну, вы это, Сэргей Анатолыч, не держыте зла, — мялся он. — Я же чэловэк подневольный, сами понымаете. Уж поспособствуйте там, замолвите словечко. Я ж к вам со всэй душой.

— Перед кем замолвить? — смотрел я на него пристально, отмечая и осунувшийся с нашей последней встречи вид, и повисшие усы.

— Ну, как мы с вашеу супругой договорылись.

Я понятия не имел о чём он мог договориться. С Женькой?! И теперь уже сомненье переросло в тревогу. Но что бы я ни чувствовал, я ничего не собирался обещать.

— Там видно будет, — кивнул я, всё ещё не веря, что меня сейчас просто так отпустят.

Но начальник тюрьмы проводил меня лично.

Скрипя открылись двери.

Преодолев последний рубеж, я шагнул на свободу…

Зажмурился, чуть не ослепнув, не оглохнув от вспышек камер и гула приветствующих меня голосов.

Что происходит, чёрт возьми?

— Сергей Анатольевич!... Господин сенатор!.. Как вы можете прокомментировать… — неслось со всех сторон.

Щёлками затворы объективов. В лицо мне лезли меховые микрофоны. Мелькали цветные таблички телеканалов на длинных ручках. Привлекая к себе внимание, лезли вперёд самый рьяные из журналистов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но всё это я видел лишь мельком. Пользуясь тем, что стою на крыльце и небольшом возвышении, я скользил глазами над толпой, высматривая любимые лица.

И понял, как жестоко ошибся, когда первым увидел ярко-красное пятно.

Евангелина.

Блядь! Всё оборвалось в груди. Чёрт бы тебя побрал, Ева! А ведь на какую-то счастливую долю секунды где-то в глубине души, я ведь поверил, что меня встретят свои.

Уж лучше бы я сбежал. Лучше бы меня выкинули в мешке для трупов. По этапу в Воркуту и на двадцать лет в колонию строго режима. Что отыграет этот, самый мрачный из моих сценариев, тот, где я буду по гроб жизни должен красноволосой суке за то, что она меня вытащит из тюряги, я никак не ожидал.