Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 45)

— Не особо. И точно не сейчас, — покачал он головой.

— Ну, иди хоть обниму, — развела я руки в стороны.

Бринн покорно ткнулся лбом в плечо. Я погладила его по спине. А потом крепко прижала к себе и вздохнула. Мы так сроднились за эти дни, что пусть я не понимала его боль, но так остро её чувствовала, что хотела забрать себе.

Именно об этом я и думала, обнимая его, что готова разделить его беду, помочь, поддержать, сделать что угодно, как и он поддерживал меня в эти трудные дни, когда дверь неожиданно открылась.

Я подняла голову.

— Ой! Простите! — замерла на пороге Диана.

Её округлившиеся испуганные глаза, смятение, шок вдруг сделали ситуацию такой двусмысленной, что я невольно разжала руки.

— Не знала, что вы… — неподдельный ужас на её лице заставил меня похолодеть, онеметь, растеряться.

— Что мы что? — резко развернулся Бринн, испепеляя её взглядом. Но его неожиданная вспышка гнева усугубила ситуацию ещё больше.

— Я же сказала: простите, — гордо вскинула Диана голову, шагнула назад, наткнулась на маму, но уже не извинилась, выскочила пулей и побежала по коридору.

— Что это с ней? — проводила её глазами мама и плотно прикрыла дверь.

Проклятье! Она же подумала, что мы…

Я пыталась представить, как это выглядело со стороны: широкая спина Бринна, мои руки на ней, его склонённая голова. Мы словно… целовались? О, нет!

— Забей! Всё это пустое, Жень, — уверенно покачал головой Бринн, видя ужас на моём лице. — Она себе слишком много придумывает. Того, чего нет. Слишком много.

— Может, сходить за ней? Поговорить? Объяснить?

— Не стоит, — он погладил меня по плечу, смягчаясь. — Не переживай, я разберусь.

  Но пока я переваривала случившееся, а Бринн меня успокаивал, мама уже залезла под кровать и извлекла из-под неё свёрток, оттянув внимание на себя.

— Держи! То, что ты просила, — вручила она мне что-то в такой знакомой плотной бумаге, что я разом забыла обо всём остальном.

— Это же?.. — обомлела я, и, положив свёрток на стол, стала поспешно срывать обёртку.

— То самое? Седьмой лот? «Другое»? — стал помогать мне Антон.

После совместных усилий по освобождению от трёх слоёв крафт-бумаги, нашим горящим от любопытства взглядам предстала старая жестяная банка с выбитыми по крышке чеканкой цветами и надписью: «КАРАМЕЛЬ кондитерской фабрики С.И.АФОНИНЪ». 

Помятая, местами поржавевшая, видавшая виды, большая прямоугольная жестяная коробка с плотно подогнанной крышкой перевешивала на одну сторону. Мы крутили её как головоломку, пока Бринн не показал на крепления крышки и не подцепил край с противоположной стороны.

Как волшебный ларчик, она распахнулась с металлическим скрежетом. И мы застыли, не зная, что сказать.

— Диафильмы, — подсказала мама, когда в руках у меня оказалась круглая пластмассовая баночка с надписью: «Ну, погоди! Выпуск №5».

Половина жестянки была плотно заставлена баночками с диафильмами: пластиковыми и металлическими. Внутри той, что я держала в руках, как и было заявлено, покоилась свёрнутая в рулончик плёнка. 

— По крайней мере понятно, почему перевешивало на один край, — иронично заметил Бринн, явно оставшись не в восторге от содержимого. Он достал лежащую с другой стороны небольшую плоскую картонную коробочку. — Бобинная кассета, — пояснил он мне и извлёк на свет божий намотанную на круглую зелёную бобину плёнку, что крутили в кинотеатрах времён молодости моей мамы. Только эта бобина была раз в десять меньше, диаметром с мою ладонь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Как думаешь, на них записано что-нибудь ценное? — с надеждой спросила я.

— «Самогонщики». Цветная фильмокопия. Продолжительность демонстрации 10 минут, — прочитал он надписи с двух сторон коробки и, раскрутив конец плёнки, посмотрел на свет. — Похоже, именно он и есть, старый советский фильм.

— А у меня мультфильм по волка и зайца, — проделав всё то же самое, я отбросила плёнку, не скрывая разочарования.

Мы вытащили все кассеты и баночки, перетрясли, заглянули в каждую, но в плоской жестяной коробке ничего, кроме коллекции старых плёнок, больше не было.

— Возможно, если найти кинопроектор и пересмотреть… — предположил Бринн.

— У бабушки был такой кинопроектор, — напомнила мама и выложила на стол из кармана ключи: — Ты ведь и так собиралась. Это от бабушкиной квартиры.

— Точно! Спасибо, мам! Спасибо, что попросила ключи, — кинулась я её обнять. — Надеюсь, в записях будет хоть что-нибудь. И всё это было спрятано не напрасно. И всё сделанное нами — тоже не напрасно.

Я отстранилась и пристально посмотрела на маму: как-то подозрительно вяленько  она обняла меня в ответ.

— Мам, что случилось? Ты из-за отца, да?

— Да что ему будет, твоему отцу, — отмахнулась она, не желая об этом говорить, возможно, при Антоне. То, что она расстроилась из-за отставки отца, было естественно, я всё понимала, хоть вида она старалась и не показывать. — Переживёт! Главное, Серёженька скоро выйдет и всё у вас образуется.

— Очень на это надеюсь, — кивнула я, не сводя с неё глаз. — Ты что-то ещё недоговариваешь?

— В общем, не зря были те разговоры в музее, — устало опустилась она на стул. — У нас новый директор. И он уже опечатал все архивы. Больше в них без его личного разрешения никому не попасть.

— Как опечатал? — потрясла головой я.

— Что значит без его личного разрешения? — бросил обратно в коробку диафильм, что просматривал на свет, Бринн.

— То и значит, — пожала плечами мама. — Всё, доступ закрыт.

— Вот чёрт! — упала я на стул, когда до меня, наконец, дошло. — Значит, остальные картины мы забрать не сможем?

Она отрицательно покачала головой, с сожалением поджав губы.

— Сука! — имела я в виду, конечно, графа Шувалова, но меня и так поняли. — Ну и ладно, — почти как мама на мой вопрос про отца, бодро отмахнулась я. — В конце концов, у нас есть Ван Эйк. У нас есть этот старый хлам, — стала я возвращать на место диафильмы. — Разберёмся.

Бринн нашёл пакет, чтобы засунуть в него жестяную коробку, и она не привлекала к себе внимание своим раритетным видом.

Это пакет он и вручил мне у двери квартиры. 

Антон остался последним, привёз и пошёл меня проводить.

Диана за весь вечер ни проронила ни слова, кажется, ни разу больше не посмотрела ни на Антона, ни на меня, и уехала с Иваном и Сашкой, хотя к маме мы вчетвером ехали на машине Бринна, она без умолку болтала с Русланом и заранее получила согласие от Антона подвести её вечером до дома, которым в итоге не воспользовалась.

Все поехали отсыпаться и отдыхать по домам.

Наш штаб был торжественно распущен.

Я тоже клятвенно дала обещала никуда не ходить и отдохнуть в выходные.  

— Может, зайдёшь? — оценив понурый вид Бринна, спросила я.

Он молча покачал головой и поднял руку, прощаясь:

— Увидимся!

— Приезжай, если что.

— Если что — обязательно, — улыбнулся он.

И ушёл.

Я закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней затылком.

Ну вот и всё.

И первый раз за этот трудный, нервный день улыбнулась, предвкушая, сколько же у меня впереди приятных хлопот. 

Ощущение, что всё вот-вот закончится, накрыло меня с головой только к вечеру субботы. 

Да, пусть не всё, что мы хотели, получилось, но Сергей свободен и скоро выйдет — это было главным.

Это наполняло всё, что я делала, предвкушением и радостным оживлением.

Вызвав службу уборки, рабочих для бассейна и зимнего сада, обеих горничных и Антонину Юрьевну, мы за день перемыли всю квартиру. Конечно, они меня отговаривали участвовать, но мне физически было необходимо занять себя чем-то простым и незамысловатым. Включить в наушниках музыку погромче, натянуть резиновые перчатки по локоть и мыть-мыть-мыть…

Я сбросила перчатки только к вечеру.