Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 48)

Я узнала эту женщину даже во сне, хотя знала о ней только из письма.

Наяву она оказалась ещё интереснее: высокая, стройная, изящная, деловая, воинственная. Амазонка — почему-то первое, что пришло мне в голову, глядя на затянутые в конский хвост алые волосы и покачивания бёдер. Та-так! та-так! — двигались они в такт звуку, что отбивали тонкие каблучки, когда она шла мне навстречу.

Мы встретились по центру площади. Мне осталось преодолеть только это замощённое булыжником пространство, прежде чем свернуть в подворотню к дому. Но у меня было стойкое чувство, что я не успела. Хотя и понимала, что она ждала меня здесь не просто так и всё равно бы дождалась — Сергей предупреждал, что она захочет со мной встретиться.

— Евгения? — остановилась она.

— Евангелина, — парировала я.

Её брови удивлённо взлетели вверх.

Да, застать меня врасплох у неё не получилось — спасибо письму Моцарта.

— Жена Сергея, действующая, — протянула я ей руку. Моё отличное настроение просто требовало немного поёрничать.

— Жена Сергея, законная, — ответила она и гаденько улыбнулась. — Приятно познакомиться.

— В каком смысле законная? — усмехнулась я. Ей всё же удалось меня удивить.

— В самом прямом, — она разочарованно поджала губки. — Неужели этого он вам не сказал?

— Чего именно? — искренне не понимала я.

— Что уже женат, — усмехнулась она. — Неужели не упомянул обо мне, когда предлагал руку и сердце?

Обмен моими нелепыми вопросами и её ответами, даже не язвительными, а наоборот, покрытыми лёгким налётом жалости, продолжился в ближайшем кафе, где она достала из папочки и выложила передо мной гербовую бумагу с печатью и водяными знаками.

— Свидетельство о заключении брака? — прочитала я вслух, совсем сбитая с толку.

Глаза заскользили по буквам:

Емельянов Сергей Анатольевич, гражданин Российской Федерации, русский… Неберо Евангелина Александровна… бла-бла-бла… заключили брак 14 ноября…

Всё поплыло у меня перед глазами, но я ещё способна была считать: семь лет назад.

Я онемела, когда она положила передо мной нотариально заверенную копию.

— Уверена, вы захотите проверить. Облегчу работу вашему адвокату.

— Но… — я не знала, что сказать.

— Какой милый букетик, — подняла она, положенные на стол цветы. Понюхала. — А какой дивный запах. Обожаю сухую лаванду. Она пахнет намного мягче, чем свежая, в ней появляется полынная нотка, горчинка, отчего она только выигрывает, не находите?

Единственное, что я находила — это совпадение оттенка крашеных шишек с её чёртовыми зловеще-кровавыми волосами.

— Вы же понимаете, что я не могла не вмешаться, узнав, как вопиюще несправедливо, даже жестоко поступил с вами Сергей, — соболезнующие нотки в её голосе.   

 — Простите, но… — покачала я головой, отказываясь верить в происходящее.

Перед нами как раз поставили бутылку воды и два стакана. Сочувствующе покачав головой, амазонка открыла бутылку. Вода громко забулькала, наполняя стакан.

— Пейте! — женщина демонстративно поставила его передо мной.

— Я не хочу, — отодвинула я воду.

— А я говорю: пейте, — вернула она на место стакан. — Это ещё не всё.

О, чёрт! Нет! Нет-нет-нет, уговаривала я себя, но почему-то знала, что она сейчас достанет.

Эта мысль мелькнула всего за доли секунду до того, как она положила передо мной фотографию, но я знала.

— Наша дочь, — толкнула она по столу снимок, словно флэш-рояль, объявляя свой окончательный бесповоротный выигрыш, и ласково, любя улыбнулась. — У неё папины глаза, правда? Сейчас ей шесть.

Белокурая, похожая на ангелочка девочка с серо-голубыми глазами и восхитительными ямочками на пухлых щёчках. Её личико словно выжгли у меня на сетчатке. Я могла бы закрывать глаза, открывать — это ничего бы уже не изменило.

Та самая девочка, что Сергей только что держал на руках.

Та, с которой ушёл в машину и уехал…

Его дочь.

Улыбчивый ни в чём не повинный ангелочек на фотографии был в светлом платьишке, с букетом ромашек в руке, бликами солнца в волосах, носочках с кружавчиками и туфельках на ремешках.

Я выпила залпом полстакана, не желая сдаваться. Отказываясь верить, что он мог так поступить… нет, не со мной, с этой девочкой.

— А Сергей знает про дочь? — выдохнула я, неаккуратно стукнув донышком о стол: руки тряслись.

— Теперь — да, — она виновато пожала плечами. Ясно, он просто не знал. — Я не хотела портить ему жизнь. Мы плохо расстались, и лишь потом я узнала, что беременна. Но меня так потрясло известие, что он женился при живой жене, — она вздохнула. — Что просто не могла остаться в стороне.

— Как... — ком снова подступил к горлу, я схватилась за стакан, но не подняла. — Как её зовут?

— Как он хотел, — видимо, решив меня добить, уж не знаю, намеренно или нет, она положила передо мной письмо, согнув его так, чтобы нужная строчка оказалась верхней.

Этот почерк я просто не могла не узнать.

«… если будет девочка, назовём её Алёнка. А если первым родится мальчик — имя выберешь ты…»  

     Я хотела читать дальше. Хотела видеть письмо, что он ей написал, от первой и до последней буквы, но Евангелина не позволила мне увидеть ничего, кроме нескольких строк ниже, где было написано, что школу детям Сергей выберет сам, и подойдёт со всей ответственностью сумасшедшего отца (даже не сомневаюсь, что он будет совершенно безумным отцом) к этому выбору, а вот уже университет — по её усмотрению.

— Он всё ещё пишет письма, да? — покачала Евангелина головой, правильно оценив мой застывший взгляд. — Он всегда был таким старомодным и таким трогательно убедительным.

Она встала, легко закинув сумку на плечо.

— Надеюсь, ещё раз объяснять, что ваш брак не имеет юридической силы — лишне? Он мой законный муж, у нас семья и ребёнок, а ты ему никто, — бросила она на стол купюру в оплату за воду и сочувственно покачала головой: — Глупая, наивна, доверчивая девочка. Забудь о нём. Он же сказал: «Перестать думать, что всё могло быть иначе. Что у вас могло быть будущее. Забудь меня, малыш. И живи дальше», — процитировала она слова, что он мне сказал в тюрьме, прощаясь.

Но откуда она?.. Он ей рассказал? Я подняла на неё глаза.

 — Как тебе ещё понятнее объяснить? — передёрнула она плечами. — Какие бы красивые слова он ни говорил, чего бы ни обещал — он просто тебя поимел, детка. Ты поверила пустым обещаниям женатого мужика, — смерила она меня взглядом как жалкую, отвергнутую, обманутую любовницу и уточнила: — Что бы между нами ни происходило — давно и добровольно женатого. На мне, — усмехнулась она и, круто развернувшись, пошла прочь.   

Забудь меня, малыш. И живи дальше…

Забудь меня…

И другие его слова, что он сказал раньше, в камере, вспомнились мне сейчас:

Иногда это всё меняет. И ребёнок становится важнее всего остального…

А ещё слова дежурной надзирательницы, что жена к нему уже приезжала.

Вчера, даже если бы могла говорить, я не знала, что крикнуть Евангелине вслед.

Но я не могла. И наверно, выглядела глупо, открывая и закрывая рот, из которого не вырывалось ни звука, как выброшенная на берег рыба, но именно так я себя и чувствовала.

Всё, что я должна была ей сказать — всё это пришло мне на ум позже. Когда, покачивая конским хвостом алой масти и стройными бёдрами, она скрылась за дверями кафе и меня словно включили.

— Да пошла ты! — выкрикнула я, пугая посетителей.

Плевать, что обо мне подумают.

— Да пошла ты! — бубнила себе под нос, когда неслась через подворотню домой.

И расхаживая по комнате, прижимая телефон к уху, снова и снова повторяла то же самое, как мантру, как молитву, как чёртово заклинание: да пошла ты, да пошла ты, да пошла…

— Валентин Аркадьевич! — буквально выкрикнула я. — Я сейчас пришлю вам снимок. Одну интересную бумажку… Какую? — я усмехнулась. — Вы сами поймёте, когда получите. И сами поймёте, что с ней делать. Перезвоните мне, хорошо?

Я сфотографировала свидетельство о браке, что вручила мне красноволосая сука, и отправила ему.

И, ожидая реакции адвоката, всё ходила и ходила туда-сюда как маятник по комнате.