Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 49)
Перед глазами стояло её распростёртое на кровати тело, разметавшиеся по простыням красные волосы, блики свечей по стенам, что теперь казались мне зловеще чадящими. А по стенам словно ползли настоящие змеи, а не светильники…
Вздрогнула от звонка.
— Евгения Игоревна, — растерянный голос адвоката. — Я, конечно, всё перепроверю, сделаю запрос, всё лично уточню и разузнаю, но… я даже не знаю, что сказать. Ничего, кроме того, что это какая-то чудовищная ошибка, или злой розыгрыш, или нелепица мне просто не приходит на ум. Где вы взяли это свидетельство? Даже ещё с печатью нотариуса?
— Ну, приезжайте, я вам эту бумажку прямо с синими печатями вручу, она у меня на руках, если вы мне не верите.
— Да вам-то я как раз верю. В голове не укладывается абсурдность ситуации, — явно был он взволнован не меньше меня. — У меня к вам только одна просьба. Евгения Игоревна, пока я всё не проверю, пожалуйста…
— Это лишне, Валентин Аркадьевич, я ничего и не собираюсь предпринимать, пока не поговорю с Сергеем, — ком опять подступил к горлу, но я его проглотила, распрощавшись с адвокатом.
Швырнула в урну букет: алый цвет шишек теперь был мне ненавистен.
Сверкающему чистотой и уютом дому в тот момент я была благодарна за то, что он пустой: все разъехались по домам.
Забудь меня…
Глупая, я так радовалась, что этот дом перестал быть штаб-квартирой, что теперь это наш Дом. Дом, который ждёт и готовится к возвращению хозяина.
Я вышагивала по длинному коридору взад-вперёд всю ночь не в силах остановиться, не зная, что думать, что делать.
Я знала точно только одно: что я приеду в СИЗО к одиннадцати часам.
Что я увижу его во что бы то ни стало.
И я увидела…
— Ну вот и поговорили! — сказала я Перси, запуская пса в квартиру.
Цветы уже доставили. Нарядные букеты стояли в каждом углу и благоухали на всю квартиру.
Я сползла по стене на пол прямо в прихожей, закрыла руками лицо и заплакала.
Глава 32. Моцарт
— Что ты сделала? Что, твою мать, ты сделала? — не орал, скорее шипел я в ярости.
— Видел бы ты со стороны, как скрипел зубами, когда я читала письмо, что тебе написала твоя блондиночка, — сняв шапку, Евангелина разбирала руками волосы дочери и явно глумилась надо мной, довольная произведённым эффектом. — А с какой гордостью выгнул грудь, когда сказал, что счастливо женат. Это так смешно: влюблённый мужик. Но влюблённый Моцарт — смешно втройне, — она засмеялась.
— Рад доставить тебе столько удовольствия, но я задал вопрос.
— Да ничего особенного, Сергей. Ты же видел: она жива, здорова. А что смотрит теперь на тебя как на плевок — так заслужил, — хмыкнула она и крикнула водителю. — Здесь направо!
— Ты ей сказала, что я женат на тебе? А это наша дочь? — не сказать, чтобы я сам не догадался, всё это она уже заявила журналистам, просто боялся, что Женьке от себя она добавила что-то ещё. Какие-то подробности, которым моя гордая девочка поверила.
— Ты считаешь этого мало? Бедная, она была так потрясена, когда увидела Алёнкино фото. А представь каково ей сейчас, когда ты ушёл с дочерью на руках и со мной в обнимку. Согласись, это было жестоко, но гениально — разбить ей сердце.
— С этим я неплохо справился и без тебя, — выдавил я сквозь зубы, и стиснул их так, что они едва не крошились.
Сука! Как же хотелось стиснуть руки на её шее и придушить эту змею. Развеять её в пыль, прах, пепел.
Я пристально посмотрел на девочку у неё на руках.
— Но наблюдать, как корчишься от боли ты — удовольствие куда большее, чем видеть трясущиеся руки и побледневшее личико твоей принцессы, — гаденько засмеялась она, и девочка у неё на руках радостно улыбнулась в ответ, видя счастливую мамочкину улыбку. — Она так самоотверженно за тебя сражалась, эта храбрая наивная глупышка, а в итоге осталась с открытой раной в груди. Так что считай, мы в расчёте. Я удовлетворена.
Ну это мы ещё посмотрим.
Я вытер испарину, проступившую на лбу и приоткрыл окно, чтобы не грохнуться в обморок от слабости и не напугать ребёнка. Голова кружилась. К горлу подступила тошнота.
Пока я просто принимал правила игры и выяснял, что происходит.
— Она не моя дочь, да? — отвлёк я Евангелину от воркования над ребёнком.
— Нет. Но теперь для всех — твоя.
Я едва сдержал вздох облегчения. Слава богу, на одну дочь меньше. Я и с одной ума не приложу что делать. А это несчастное дитя не вызывало у меня никаких чувств. Разве что сожаление. Втянуть ребёнка в свои игры? Да ты не мать — ехидна. Я скривился и отвернулся к окну, пока эта самка колючего утконоса продолжала:
— Везде, по всем новостям, блогам, каналам будут крутить кадры твоего триумфального освобождения, историю твоей тайной семьи, что ты берёг как зеницу ока. А ещё историю нашей всепоглощающей любви и цитировать строки твоих писем. И каждый раз, видя наши фото на экране, она будет корчится от боли и втыкать в твою фотографию новый дротик. Эх, надо было подсказать ей про дротики. Я делала именно так.
— Одного. Письма, — уточнил я. — Которое ты порвала.
— Как же плохо ты меня знаешь, если думал, что я рвала твоё письмо.
Как же плохо ты знаешь меня, если думаешь, что я покорно проглочу всё, чем ты пытаешься меня кормить и давиться.
Это был бесспорно умный ход, чтобы сбить журналистов с темы побега и коррупции тюремной системы — теперь они будут обгладывать мои кости и обсасывать подробности мыльной оперы, которую она сочинила о моей жизни.
Но всё это бла-бла-бла, Евангелина Неверо: чего ты самом деле добиваешься, я пока так и не понял.
— Куда же мы едем, если это всё, чего ты хотела? — я повернулся.
Если наговорить про меня небылиц и злорадствовать как тупая ревнивая баба — верх твоего удовольствия, то либо я сильно в тебе ошибся, либо у тебя прогрессирующее разжижение мозга.
— Обменяю тебя у графа Шувалова на свою няню. А остальное меня не касается. Таков был уговор.
— На няню?
— Ты бы знал, как в наше время трудно найти хорошую няню, — равнодушно пожала она плечами.
А вот это как никогда было похоже на правду. И на Еву, хладнокровную, расчётливую и прагматичную, которая всегда знает, чего хочет, и это обязательно имеет ценник. Как пальто, в котором я сейчас сидел.
— Зачем же было так тратиться на меня? — поправил я рукав.
— Не хотела, чтобы мой муж выглядел как оборванец, — скривилась она. — Ты же наверняка вышел бы в своём неизменном спортивном костюме.
— Значит, Шувалов взял в заложницу няню? Этим я обязан твоей неусыпной заботе эти дни?
— Ты мою заботу не заслужил ничем, — обожгла она меня взглядом. — А Шувалов забрал мою дочь, вместе с няней. И мне пришлось вертеться.
— Забрал твою дочь, чтобы ты вытащила меня?!
— Сначала план был другим: я должна была заставить тебя отдать ему то, что он хочет, и ему было всё равно, где ты сгниёшь потом. Но потом он вдруг решил, что в тюрьме ты ему неинтересен, и грязную работёнку по твоему вызволению поручил мне.
Так уж и вдруг. Я усмехнулся. Вдруг, деточка, бывает только «пук», подмигнул я внимательно изучающей меня девчонке. «Вдруг» случилось, когда я понял, что мне есть что терять и сделал графу предложение, от которого тот не смог отказаться.
— Что же ты сделала?
Она засмеялась.
— Честно? Ничего. Просто ждала, когда твоя команда всё сделает сама. И они сделали. А я просто появилась в нужном месте в нужное время. И всё.
— То есть своему чудесному освобождению и сенаторскому мандату я обязан не тебе, а своей команде? — наконец услышал я то, что резко подняло градус моего настроения.
— О, да. Они прямо костьми ложились, чтобы тебя вытащить. Я же говорю, твоя блондинка старалась. Барановский потом два дня заикался, как она его уделала. А ты, — она смерила меня брезгливым взглядом. — Ты предал её, мудак. Ты всех их предал. И сейчас предашь ещё больше, когда всё, за что они боролись, спасая от Шувалова твои говняные секреты, сам же ему и отдашь.
Я не понимал о чём она говорит. Зато понимал, что изолировали меня в карцере, не дав ни с кем даже словом перемолвится, не зря, а именно для этого: чтобы я ничего не знал.
— Слушай, я тут всё пытался понять: чем ты так приглянулась Шувалову, что он взял тебя в свою команду? Слишком хорошо разбираешься в предметах искусства? Имеешь подход к начальнику тюрьмы? Или любишь пудрить мозги упитанным политтехнологам?
Я бы сказал грубее, через какое место Евангелина нашла подход к Барановскому — у меня было слишком много свободного времени на размышления, чтобы не понять, откуда росли ноги у внезапной упёртости Мишеньки, — но с нами был ребёнок, приходилось подбирать слова.
— А ещё курирую коллекцию Вальда и имею к тебе личные претензии, — смерила она меня взглядом, подтвердив все мои самые смелые предположения.
Бог с ним с Барановским. Того я даже мог понять: не часто ему перепадает внимание таких женщин, как Ева. Поплыл Миша, решил в героя поиграть.
И как узнала про него Евангелина — понятно, всё от того же начальника тюрьмы. Не зря она ходила в СИЗО как к себе домой, а Барановский единственный, кто приезжал ко мне с адвокатом.