Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 25)

— Блядь, вот ты дебил! — метался по палате Патефон аллюром беременного суслика.

С него наконец сняли мочеприёмник, поэтому заключённый Ив̀анов мог позволить себе и эти широкие шаги, и взмахи руками, что, конечно, не могло не радовать, если бы поток красноречивой брани, которую Колян подкреплял махами руками, не был устремлён на меня.

А я опять сидел на койке, задумчиво покусывая подушечку большого пальца: ждал, когда его отпустит и думал, что же делать. Что же делать, мать его, а? Что? До суда остались считанные дни, если за них ничего не изменится, то ждёт меня приговор и колония.

Нары, баланда и срок лет на десять, минимум, а то и на все двадцать.

 — Надо было бежать, ёбаный ты Моцарт! — шипел Патефон, мешая думать. —Садиться в её грёбаную машину, в хезаный самолёт и валить! — заносило его с отповедью.

Ну, прямо испанская королева: всех нахуй, а его — на образа. 

— И что потом? — тухло спросил я. И без него было, как пел Владимир Семёнович: вермуторно на сердце, бермудно на душе.

— А что сейчас? — остановился он передо мной, оглянулся в тесной больничной палате с зарешеченными окнами, разведя руки в стороны, словно призывая осмотреться, а я и без этих, сука, театральных жестов не знал где мы. — Нет, я расскажу тебе, что сейчас, — понизил он голос до зловещего шёпота, нависнув надо мной. — Сейчас, даже если мы вырвемся, даже если у нас всё получится… А я, сука, не зря два месяца готовился, прежде чем сесть, не зря ездил к архитектору, что построил эти ёбаные хоромы, не зря ещё на воле познакомился с докторшей, и месяц за ней… короче, неважно. Всё получится! Должно!

— Ну, допустим, — махнул я рукой, чтобы он уже прекращал нитки на хуй наматывать и высказывался по существу вопроса.

— Даже если у нас получится свалить, это уже не будет обычная спокойная сытая жизнь. Эту будет ёбаная жизнь в бегах, Моцарт. Вечная измена. И грёбаный страх, что тебя узнают, поймают и посадят обратно.

— Ну, в принципе, я догадываюсь, — отправил я его взглядом на кровать.

Он сел и снова нагнулся ко мне, оттолкнув тележку.

— А похоже — нет. Похоже, ни хуя ты не догадываешься, Серый. Ты так ухватился за эту идею с побегом, словно думаешь, что если ты сбежишь по нашему плану, то сможешь жить как прежде. А если тебя вытащит твоя красноголовка, ты прямо будешь в полной жопе. Нет, Серый. Неважно как ты свалишь — как прежде уже никогда не будет. Ты не сможешь ни жить, ни работать, ни мутить свои делишки. Забудь!

— Коля, не лей мне чай на спину. И сахер на хер не сыпь. Может, я этого и хочу? Завязать и начать всё сначала. Жить не как ёбаный бандит, а как обычный честный человек. Работать. Любить жену. Растить детишек с любимой женщиной. Радоваться тому, что есть. И хуй с ним со всем остальным.

— Я понимаю, чего ты хочешь. Очень хорошо понимаю. Именно поэтому тебе и толкую: протрезвей, наконец! Пока не получил балконом по темени. Не будет этого, — пояснял он мне битый час, словно я и правда дебил. — Ни работать, ни вести честный бизнес ты всё равно не сможешь. И в свой ресторан, не то, что зайти хозяином, даже жену на ужин не сможешь пригласить. Да и к жене в принципе вернуться не сможешь. Не сможешь, понимаешь? — он меня только что за плечи не тряханул. — Именно там тебя в первую очередь и будут искать — возле жены. Именно она будет приманкой, мишенью и маячком, по которому тебя будут выслеживать. Хочешь окончательно испортить ей жизнь? Запереться с ней где-нибудь в тайге? Построить хижину на сайгонских болотах? Спрятать в джунглях? Нет? Тогда придётся сделать так, как тебе очень не понравится. И, может, ты не сможешь вырвать её из своего сердца, но её должен заставить нахуй тебя забыть. Нет других вариантов. Вместе вы быть не сможете. Потому что взять жену с собой, куда бы ты ни свалил, в любую Варфолоёбовку, ты всё равно не сможешь. Ничего ты не сможешь, ёбаный ты беглый зек Моцарт. Ни отвести детей в школу. Ни сходить с ними в парк. Ни встретится с друзьями попить пивка. Все, кого ты знал, кого любил, кем дорожил станут для тебя под запретом. Все! Вот что такое побег из тюрьмы, Серёга. Вот что такое жизнь после побега, устроишь ты его сам или тебе помогут. Это неважно. Если выбора нет, то ты сильно, очень сильно налажал, когда отказался. Если между гнить в тюрьме и бежать другого варианта у тебя не осталось — зря ты отказался.

— Значит, считаешь, я должен был соглашаться и валить с Красноголовкой?

— Да, Серый, валить на машине с ветерком, имея в кармане свеженькие документики, попивать шампанское в самолёте по дороге в Швейцарию. Выкинуть из башки всякую дурь, забыть, что когда-то у тебя были чувства, сжечь мосты и, сцепив зубы, поёбывать эту изенбровую биксу с красными волосами, а не валяться в мешке для трупов, избитым до полусмерти, в надежде, что переживёшь ещё один пинок по рёбрам и ледяной склад, где тебя бросят, чтобы не завонял, и лекарство, которое вколют, чтобы ты это пережил. Ты же внимательно выслушал мой план, правда?

— Я очень внимательно тебя выслушал, Коля, — тяжело вздохнул я. — И, если бы не рассматривал этот план как запасной и не надеялся, что я выйду отсюда на своих двоих, а не вперёд ногами, и тебя смогу вытащить не в мусорном мешке по частям, то, наверное, согласился бы нырнуть в тот навоз, что предлагала Евка.

Сука! Он всё же вынул мне всю душу, заставив осознать насколько всё плохо. Насколько всё шатко, ненадёжно, децистрёмно и страшно, чего уж.   

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Аллилуйя! — поднял он руки, словно, слава богу, я не совсем пустоголовый и пропащий. — Рад слышать! Тем более план твоей красноволосой бабы и продуман лучше, и санкционирован козырнее, неужели ты не понял?

— Да куда мне, — усмехнулся я.

— Но знаешь, чего ты не понял? — достал он приколотую на груди зубочистку и засунул в рот. — Отвергнутая баба — страшная сила. Баба, отвергнутая дважды — катастрофа. А ты кинул через хуй эту крашеную мандавошку второй раз. И теперь она не успокоится пока не подвесит тебя за яйца. Вот что ты сделал — сильно, очень сильно её разозлил.

— Эта крашеная мандавошка так и так не успокоится. Но она ещё вернётся, вот увидишь, — встал я, окончательно осознав, что поступил правильно.

И дело не в том, что задницей чувствовал: что-то не так. Что-то очень сильно не так. Что-то очень сильно меня напрягло в том, как Ева дёргала часики, как макушку ей проедал тяжёлый взгляд начальника тюрьмы. И как быстро нужно было принимать решение. Не раздумывать, рвать когти, торопиться — то, чего я терпеть не мог. Дело в том, что Ева это знала: на меня давить бесполезно, но всё равно давила. Надеялась, что я не соглашусь?

— Дурак ты, Серый, если подумал о жене и отказался, — скрестив руки на груди, принялся Патефон жевать свою зубочистку.    

— Нет, Коль, — покачал я головой. — Был бы дураком, если бы не подумал о жене и согласился.

Это была подстава. Я это знал. И Ева это знала. Сто процентов — подстава. 

И сто процентов Евкина девочка — не моя дочь. Иначе Евангелина первым делом потрясла бы у меня перед носом тестом ДНК, а не юлила бы как лиса. Или… потому и юлила, что хотела заставить меня маяться в неведении и самому искать с ней встречи?

Блядь, двадцать лет детей не было, а теперь как из рога изобилия: одна дочь, другая. И только та, от которой хочется детей — молчит. Увы, кажется, ничего у меня не получилось. 

— Всё равно дурак, — хмыкнул Патефон.

— Коль, — покачал я головой. — Как бы сильно я её ни разозлил, Ева это проглотит и вернётся. Вот увидишь. Потому что она не получила, что хотела. И это не я.

— Хочешь сказать, ей нужен не ты, а что-то от тебя?

— Блядь, да не красавец я, чтобы без памяти в меня влюбиться и столько лет мечтать. И ёбарь из меня так себе, прямо скажем, — предвосхитил я его возражения, видя, как он встрепенулся. — Не такой уж я могучий ёбарь, Коля, чтобы она всё это затеяла ради поебаться, и решила похитить меня как ту принцессу и женить на себе для постельных утех, — усмехнулся я.

— Подозреваешь, ей надо то же, что и Шувалову? — приподнял Колян одну бровь.

— Понятия не имею. Но очень может быть.

Он тяжело вздохнул.

И этот тяжёлый вздох сказал мне куда больше, чем его пламенные речи.

Сказал то, что в принципе я и так знал: бежать — худший вариант; весь его продуманный, отличный план слишком опасен; а ещё он рассчитан на одного.

Уйти сможет только один и только до суда, пока мы ещё в СИЗО, и лучше всего пока ещё в лазарете.

Решать бежать или нет, надо уже сейчас. И кто это будет — тоже.

— Не веришь? — усмехнулся я, глядя на тусклую рожу Патефона. Поднялся с койки, расправил плечи, хлопнул и потёр ладони. — Жёра, подержи мой макинтош! А давай так: если она вернётся и снова что-нибудь предложит, будь по-твоему — я соглашусь.

— Думаешь, она рискнёт замутить ещё какой-нибудь план, чтобы тебя вытащить? — прищурился он недоверчиво. — После того, как она уже использовала козырь в лице начальника тюрьмы? После того, как ты её снова перекинул через хуй?

— Дал бы тебе руку на отсечение или зуб, но боюсь, и то, и другое мне ещё пригодится, а вот поспорить — могу.

— Нет, сука, — с чувством выплюнул он зубочистку и встал, чуть не толкнув меня в грудь. — Спорить я с тобой не буду. Просто дай мне слово, что ты согласишься. Вот так! Согласишься хотя бы для того, чтобы узнать, что она на самом деле от тебя хочет.