Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 27)

— Ваша дочь?! — пришла очередь адвоката пучить глаза. — Но как? Почему? Ради чего? Зачем?! — сыпал он вопросами как из рога изобилия. — Зачем было столько лет скрывать, что ваша дочь выжила? Зачем было сейчас затыкать Сагитову рот?

Мы уставились с ним друг на друга как два барана.

А ведь и правда, — я медленно вдохнул, расправляя плечи, — зачем?

Хотя вот именно этот вопрос, в данный конкретный момент меня беспокоил меньше всего.

— Ну раз преступный сговор нам уже вряд ли светит, а свидетельские показания Ивана Артемьева давно запротоколированы в деле, может, пригласите мне его поговорить? — усмехнулся я, имея в виду, что раз выбраться отсюда мне уже вряд ли светит, то какая на хуй разница.

— Не могу, — покачал головой адвокат. — Ведь он идёт как единственный свидетель, который может подтвердить, что вы защищались. А если выяснится, что вы с ним говорили после предъявления обвинения и до суда, то мы останемся ни с чем, — пояснял он так, словно и правда была какая-то надежда меня вытащить.

— Чёрт! Ну ладно, подожду, лет семь-десять, — выдохнул я. — Сколько вы надеетесь скостить, если судья поверит во всю эту чушь с обороной?

— Надеюсь, много, — мазнув по мне серьёзным неулыбчивым взглядом, он убрал бутылку с водой в карман. — Будут ещё какие-нибудь указания, Сергей Анатольевич?

— О, да, — кивнул я, приглашая его присесть.

Адвокат долго и подробно делал пометки, записывая мои пожелания, то и дело мотая головой, но воздерживаясь от комментариев.

— Да, юристы всё подготовят… И это тоже сделаем, — захлопнул он блокнот и встал. — К сожалению, вы правы, Сергей Анатольевич. Как бы ни неприятно мне было вам это сообщать, — он тяжело вздохнул, — в той папочке, копию которой мне передал господин Шувалов, за вами тянется такой кровавый след, что даже если по этому делу вас оправдают… — он неутешительно покачал головой.

— Да знаю, — я мотнул головой, — упекут пожизненно.

— Считаю своим долгом предупредить, что я не всесилен, — тяжело вздохнул он. 

— А вы думаете, я бы связывался с Барановским, если бы не знал, что сенаторская неприкосновенность — мой единственный шанс?

— Не будем пока сбрасывать со счетов эту возможность, — явно постарался меня ободрить адвокат, хотя до улыбки, пусть и натянутой, не опустился. За это я его и уважал — за правду без соплей и ненужного унижающего оптимизма.

Я понимающе кивнул: ну вот я и в жопе. В полной, абсолютной, непроглядной заднице, выхода из которой у меня нет.

— Вы знаете, я никогда не позволяю себе давать вам советы. Обычно я просто отвечаю: если сделать так, то будет так, а если так — то эдак. Но, если позволите, сегодня дам, — он смотрел на меня в упор. — Если вам предложат свободу, на каких бы то ни было условиях — выполните эти условия.

Я на секунду прикрыл глаза, стиснув зубы до боли, до вспухших желваков, до хруста. А потом медленно разжал.  

— Спасибо за совет.

Он сдержано кивнул.

— И… Валентин Аркадьевич, как бы там ни сложилось дальше, сделайте для меня, пожалуйста, ещё кое-что…

— Конечно, Сергей Анатольевич, — остановился он с готовностью.

— Устройте мне, пожалуйста, свидание с женой. Пусть короткое, но личное. Не хочу сообщать плохие новости в трубку. Не хочу, чтобы наша последняя встреча была через стекло.

— Я постараюсь, — кивнул он понимающе и больше не добавил ни слова, провожая меня взглядом.

Глава 18. Евгения

Не знаю, как я досидела до конца занятий.

Сколько раз позвонила Сашке — она так и не взяла трубку.

Потеряв всякую надежду поговорить с сестрой, я спустилась, думая, как обычно увидеть Ивана. Но в вестибюле меня ждал Антон.

— Её телефон остался дома, — он показал мне Сашкин аппарат.

— А её охрана? Иван?  

— Охрана с ней, не волнуйся, всё в порядке. За Иваном мы не следим, он большой мальчик, сам знает, что делать, — хмуро ответил Антон.

— Ты знал да, что это он стрелял в Сагитова, а не Моцарт?

— Если бы я знал! — он придержал для меня тяжёлую дверь.

 Очередной день без Моцарта, встретил нас ярким солнцем и холодным осенним ветерком. Я была рада, что Антон пришёл за мной пешком. До дома от универа было всего несколько кварталов, и у нас была эта редкая возможность прогуляться, возвращаясь домой.

— Только это бы вряд ли что-то изменило, — намотал мне Антон на шею свой шарф, согретый его теплом: прогуляться я была не против, только не была готова, что так холодно. — Твоего мужа разве переубедишь, если он что-то решил? А он решил взять вину на себя.

Дурак. Или дебил. Или идиот. Не знаю, какое слово Бринн не произнёс — мотнул головой он очень выразительно.

— Думаю, он просто знает куда больше, чем мы. И почти никогда не принимает необдуманных решений.

— Но это же не значит, что он никогда не ошибается, — с досадой всплеснул руками Бринн. — Так вот — этот тот самый случай. И мне очень жаль, что он так решил. Я говорил с адвокатом — Ивана бы оправдали. У него разрешение на ношение оружия. У него идеальный послужной список. Орден мужества. Херова туча боевых ранений и наград. Охрана президента в анамнезе — а туда кого попало не берут. А Моцарт… — Антон резко выдохнул.

Он переживал за него, кажется, больше меня. И злился, как и все, злился от бессилия.

— Что толку уже об этом говорить, Антон. Адвокат обещал, что и Моцарт не просидит в СИЗО больше двух недель, а он там уже месяц. То, что Ивана бы оправдали — тоже не факт.

— Но если сейчас Иван решит сесть вместо него, то скорее посадят их обоих, чем Моцарта выпустят.

— Если это и был его запасной план, надеюсь, он этого не сделает, — вздохнула я. — Но я, знаешь, о чём подумала? — я взяла Бринна под руку. — Руслан сказал, что Моцарта всё равно не выпустят, пока он не отдаст то, что от него хотят. И даже если отдаст — не выпустят. А что если это будет не у него?

— В каком смысле? — нахмурился Бринн.

— Я же правильно поняла, что разговор шёл про те ценности, которые ваш отец спрятал в музее?

— Думаю, да. А ещё про «Секрет», то шпионское оборудование, про которое я тебе рассказывал. Его придумал Руслан. И Руслана пытались подкупить, чтобы получить «Секрет» в обход Моцарта. Но все коды доступов только у Мо.

— А сервера разве не сожгли? Те, куда поступала вся информация, обрабатывалась, хранилась? — остановилась я.

— Ну-у-у, да, можно и так сказать, — замялся Бринн под моим внимательным взглядом и потянул идти дальше. — Но это же не значит, что её нельзя восстановить. Так что с теми ценностями, что спрятаны в музее? — перевёл он разговор на интересующую меня тему, и я не стала настаивать на ответах. Потом расспрошу что там у нас на самом деле с серверами.

— Я подумала: а что, если мы эти ценности из музея заберём?

— Как? — удивился Бринн. — Их даже Моцарт не может забрать, потому что нужны правильные номера, нужен шифр, нужен доступ… Подожди! — теперь остановился он и уставился на меня. — Твоя мама!

— Да, моя мама работает в том самом музее. И я скажу тебе больше. Под одним из инвентарных номеров — была монета. Под вторым — скрипка, её Моцарт продал много лет назад. Его мама сама её принесла, когда он учился в музыкальной школе. А одна из четырёх картин — Ван Эйк. Его моя мама уже нашла.

Он округлил глаза и открыл рот… Но я не позволила себя перебить.

— У тебя всё ещё фотографическая память?

— Вроде да.

— Значит, ты сможешь восстановить записи с того листка с детскими каракулями, который Моцарт сжёг?

— Легко. Честно говоря, мне кажется, он его только затем мне и показывал, — усмехнулся Антон.

— Значит, мы узнаем шифр на Ван Эйке, сравним его с тем, что есть на листке и…

— … попробуем расшифровать остальные? — буквально выкрикнул он. — А потом…

— … достанем с этого долбанного музея, всё, что ваш отец там спрятал и…

— … потребуем, чтобы Моцарта выпустили.

Перебивая друг друга, дополняя, продолжая, мы словно гнались за собственными мыслями, что нас опережали.

— А твоя мама согласится?

— А давай мы прямо сейчас у неё и спросим!  Машина в гараже? — крикнула я.

Мы рванули бегом.

С крутой лестницы в несколько ступенек Бринн сбежал первым. А я, замешкалась: наступать на каждую ступеньку или шагнуть через одну, в итоге оступилась, потом споткнулась и чуть не растянулась в полный рост.

Антон едва успел меня подхватить.