Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 16)
Нет! Пожалуйста! Нет!
Взмолилась я в очередной раз за сегодняшний день.
Пусть мне показалось! Пусть я всё себе придумала!
Но всё это было уже напрасно. Тщетно. Бесполезно.
И кто там наверху, словно желая показать всю несостоятельность моих надежд, заставил их остановиться.
Иван подтянул Сашку к себе, положил руки на талию, заглянул в глаза и… обнял.
Обнял так, что у меня остановилось дыхание. И сердце перестало биться, когда она зябко прижалась к нему и замерла.
Нет, мне не показалось, когда Сашка сказала: «Поверь, когда находишь одного, того самого, то о других уже не думаешь».
Она его нашла, того, кто нужен один и на всю жизнь.
И Диане не показалось, что между ними что-то происходит. Она выросла с Иваном, она знала брата как облупленного и не зря беспокоилась.
Он её нашёл, ту, что всё же покорила сердце этого красавца.
— Жень! — окликнул меня Антон. И боюсь, застывшая, онемевшая, оглохшая, я услышала его не сразу.
Поспешно развернулась. И, словно желая защитить от его глаз то, что сама сейчас увидела, поторопилась в обратном направлении.
— Я хочу домой, — подхватив за руку, я не дала ему обернуться. — Дианку нашёл?
— Да. Посадил в кафе. Она заказывает нам кофе.
— Вы тогда оставайтесь, а я поеду.
— Жень, что случилось? — всматривался в моё лицо Бринн.
— Не спрашивай. Пожалуйста! Просто посади меня в такси, — посмотрела я на него умоляюще.
— Давай я тебя отвезу, а потом вернусь за Дианой.
— Нет, — упрямо покачала я головой. — Мне очень надо сейчас побыть одной. Хорошо?
Он молча кивнул.
И молча захлопнул за мной дверь подъехавшей меньше чем через минуту машины.
Но, кроме того, что, кажется, ничего у нас не получится — Сашка никогда не вернётся к мужу, Барановский скоро об этом узнает, а мне придётся выбирать между счастьем сестры и свободой мужа, — у меня была ещё одна веская причина сейчас избегать компании.
Я поняла, что ещё меня беспокоит с самого утра. Откуда вся эта тошнота и какое-то непонятное нездоровье.
— Остановите, пожалуйста, у аптеки. Я буквально на пару минут, — попросила я.
— Да, конечно, — легко согласился вежливый водитель.
И приятная улыбчивая девушка в белом халате, пробив чек, сунула в шелестящий пакетик мою покупку — тест на беременность.
Глава 12. Моцарт
Яркий свет слепил.
И не было никакой возможности ни отвернуться, ни закрыться от него.
Но я и не хотел. Это был белый свет жизни — яркие лампы тюремной медсанчасти. Я был несказанно рад, что снова его вижу. И ещё больше тому, что мне всё это не приснилось, когда рядом знакомо затянули:
— Спрячь за решёткой ты вольную волю… Выкраду вместе с решёткой…
— Куплет про девчонку мне нравится больше, — прохрипел я и закряхтел от боли.
Я думал бок болел, когда мне отрезали половину печени, но то была щекотка по сравнению с тем, как он болел сейчас, когда ребро разрубила заточка, а из лекарств здесь был, наверное, только просроченный анальгин. Его мне и кололи.
Но это ничего, потерплю.
Главное, что я жив. А ведь уже и не надеялся.
Сколько мог в ту ночь, когда получил предупреждение, я боролся со сном. Всё думал: это он меня предупредил, что готовится покушение, или решил намеренно нагнать страху, чтобы я ссал, нервничал, дёргался, не спал. Только это бесполезно — он меня всё равно замочит.
Сколько мог не позволял поглотить себя вязкой сладкой дрёме. Но к утру, когда за окнами уже забрезжил рахитичный рассвет, всё же задремал. И проснулся за секунду до того, как в бок мне вошла чёртова железка.
Я успел схватить руку. Я успел увидеть лицо того, кто склонился над моей постелью. Успел даже выкрикнуть, в тщетной надежде, что он остановится:
— У тебя есть внучка! Она жива, наша…
Напрасно. Меня ослепила, оглушила, выгнула боль.
Не знаю взвыл я, заорал.
Кто-то из сидельцев-однокамерников уже долбил в дверь. Кто-то посильнее натягивал на голову одеяло. Кто-то кричал:
— Охрана! Помощь нужна! Тут человек на штырь напоролся. Вы посмотрите, что делается! Да что же вы, ироды, таких кроватей понаставили, что человек во сне бок себе распорол!
— Ай-яй-яй, какой железка торчать! — причитал старый узбек в тюбетейке. Этот явно был из подсадных. Безобидный такой, в полосатом халате. Я запомнил его с обезьянника. Мы вместе просидели часов шесть, и он всё пытался меня разговорить. Всё вопросы задавал.
Кровища хлестала как из недорезанной свиньи. Кровавая лужа становилась всё больше. Все поплыло перед глазами.
Подняли меня или я встал сам. Шёл я или меня вели. Положили на носилки или, когда я упал по дороге, потеряв сознание, меня потащили волоком — я не мог сказать точно. Точно я мог сказать только одно — во мне сделали ещё одну дыру. И на количество площади моего тела их становилось чересчур много.
Первое и единственное, что сказала мне врач, когда пришла делать перевязку: угрозы жизни нет.
Остальное я понял сам: и ни то, и ни другое. Катин отец меня ранил, чтобы я оказался здесь. И это была лучшая новость за последние дни. Хотел бы убить — бил бы между рёбер, в печень или почку. Но он проколол мышцу. Лишь потому, что я дёрнулся, заточка поцарапала ребро. Судя по углу удара и сквозную дыру — наколол меня на штырь, сделанный из оторванной от кровати железки, как шашлык на шампур — я даже от заражения крови не умер бы. А зачем — я понял, услышав этот гнусный голосок с соседней койки.
— Не перебивай, это следующий куплет, — возмутился Патефон и хмыкнул, когда я открыл глаза. — Здорово, бро! Ну и дрыхнуть ты здоров! Я уж извёлся.
Если хотят убить, пояснил мне Колян, когда я первый раз пришёл в себя, обычно или инсценируют, или заставляют совершить самоубийство — вешают в камере или вены вскрывают. Убийства начальнику тюрьмы ни к чему. Ему за это не поздоровится. А твоё особенно не на руку.
— А-а-а, — догадался я. — Тебе, засранцу, скучно было одному лежать в тюремной больнице.
Он довольно оскалился новыми белоснежными зубами.
Не знаю, как он уговорил Катькиного отца, не знаю, как всё это провернул и сам оказался здесь — всё это мне ещё предстояло узнать, но, пожалуй, это была лучшая из дыр в моём боку, лучшая новость и лучшая компания за последние дни.
Уже после обеда, когда нас обкололи лекарствами, покормили, и на передвижной металлической тележке, одной на двоих, оставили две кружки воды, я делал вид, что разгадываю кроссворд, чёркая огрызком карандаша в мятом-перемятом, гаданном-перегаданном выпуске «загадок для ума» на газетной бумаге и делился:
— Знаешь, я что не пойму? Детей у него нет. Денег куры не клюют, — имел я в виду графа Шувалова, о котором уже поведал Коляну всё, что знал. — Нахуя ему эти картины?
И ладно «СЕКРЕТ», как мы назвали систему слежения, по имени её создателей: СЕмёнов + КРЕТов. Кто владеет информацией — владеет миром. С ним было понятно: многие хотели бы его получить, купить, отнять — в зависимости от степени наглости. Но картины?
— Могущество? Его не бывает много, — отодвинув белую тряпичную ширму, что символически отгораживала кровати и проскрипела по кафельному полу как несмазанная телега, предположил Патефон. Избитый до синевы, он довольно бодро повернулся на бок, хрустя обтянутым клеёнкой матрасом.
— «Секрет» — да, но вряд ли его прибавят чёртовы картины, — пожал я плечами.
В памяти всплыли Женьки слова: «Номеров семь. Четыре из них картины. Монета — не живопись, но её уничтожили. Остаётся ещё два. Что под этими номерами?»
Шестым номером, очевидно, шла скрипка, которую принесла мама и я её уже продал. Эти деньги вложил в строительство гостиницы. Но что седьмое? Может, всё же Шувалов знает больше, чем я? Он ровесник моего отца. Может, они знакомы? Может, он охотится именно за этим, седьмым?
— Цацки какие? Камень? Бриллиант? — предположил Патефон. — Редкий, уникальный?
— Розовый! — дёрнулся я и скривился от боли. Дурацкая привычка подскакивать! — Женька как-то рассказывала про перстень на руке её матери и княгиню Стешневу, их прабабку, у которой украли редкий розовый бриллиант, две нитки жемчуга и заодно этот дешёвенький перстень. Всю коллекцию нашли, вернули. Но это было в тринадцатом году. А потом революция, гонения, расстрелы, голод, наверняка, этот бриллиант продали. Так и попал он в коллекцию какого-нибудь Вальда. Дорогой. Бесценный. Уникальный.
— И зачем этот бриллиант графу Шувалову?