Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 17)

— Да мало ли! Зачем крали прядь волос Наполеона? А у матери Женьки в том кольце прядь волос Лопухиной, жены Петра Первого, подаренная своему воздыхателю. Может, он дорог ему как память. Может, Вальд обошёл его на аукционе, а граф всю жизнь мечтал иметь эту вещь. Может, с ним связана какая-нибудь романтическая история. А вообще у Вальда украли около двадцати предметов, по данным Скотланд-Ярда — восемнадцать. Но у моего отца оказалось всего семь. А где остальные? Или семь — это те, о которых догадываюсь я, остальные он спрятал в другом месте? А вообще… у богатых свои причуды. 

— Кто бы говорил, — хмыкнул он. — Ты тоже вроде человек небедный. Мне кажется, это такие как ты, кто из грязи в князи, обычно жадные до всяких редких бирюлек. А таким как Шувалов, выросший в роскоши, все эти картины-брульянты так, для коллекции разве что.

— В том-то и дело, что такие как он в них разбираются, а таким как я обычно впаривают всякое фуфло, лишь бы подпись стояла пафосная и документик прилагался соответствующий. Только всё это бред, — вздохнул я, — не знаю, почему вспомнился ёбаный розовый бриллиант. Потому что смотри… Коллекция Вальда. Спёр её мой папаша. Желает её получить Шувалов. Мелецкие к ней каким боком и этот камень? Хотя…

Я задумался. На самом деле многое связывало эти громкие фамилии. И ладно Шувалов аристократ до мозга костей. Злой, жестокий, властный, но, мать твою, потомственный аристократ, а потому в теме. Вот какого хера Ева опять здесь крутится? Какого хера ждала семь лет, если мечтала отомстить, и припёрлась только сейчас? Вот с кем действительно было нечисто. И я, конечно, догадываюсь, что она тоже охотится за коллекцией Вальда и срать хотела на всех, кроме себя любимой. Но какие у неё козыри?

Я нервно побарабанил пальцами по железному боку кровати.

— Блядь! Как же не хватает связи. Самой элементарной, интернета. Хоть про бриллиант бы почитать. У тебя другие версии есть? Что там может быть ещё?

— Да хуй знает, — почесал лысеющую макушку Колян. — Эликсир бессмертия? Кольцо всевластия? Или вдруг там какой-нибудь афродизиак, повышающий мужскую силу.

Я прыснул со смеха и схватился за живот.

— Сука! Не смеши, больно же!

— Не, чо сразу не смеши, — хмыкнул Патефон. — Может, твой Шувалов боится утратить власть? Стареет. Более молодые, ушлые, предприимчивые наступают ему на пятки. Конкуренты не дремлют. Сколько, ты сказал, людей в твоём списке?

— Около десятка.

— И все они могли быть заинтересованы в коллекции этого Вальда-Хуяльда?

— Или в «Секрете». Но про «Секрет», я думаю, если куда и ушло дальше прокуратуры, то только, — я показал пальцем наверх.

— Тому, кого нельзя называть?

— В его ближайшее окружение, службу безопасности. От президента эту информацию пока могли скрыть. Она осела и не пошла дальше графа Шувалова. Вот теперь он и боится, и торопится, что его опередят и ничего он, старый пердун, тогда не получит.

— Видишь, ты сам ответил на свой вопрос. Про «Секрет» знает из них только граф. А остальные?

— Думаю, просто ярые коллекционеры. Больные в сущности люди. Озабоченные. Одержимые. И богатые как царь Крез. Но знаешь, что мне успел узнать Руслан про этого Вальда? Что во времена его молодости они все, поколение наших дедов, если не дружили, то наверняка были знакомы. Вальд. Нагайский. Отец Шувалова. Светлейший князь Романов, отец нынешнего князя Дмитрия. Женькина бабушка, та, что из Глебовых-Стешневых по маминой линии.

— Ну вот! А ты говоришь розовый бриллиант тут ни при чём.

— Отец мой тут ни при чём!

— Ну как ни при чём! Смотри. Марго он знал? А она дочь Нагайского. Коллекцию спёр? А она принадлежала Вальду. Шувалов наверняка был в курсе. Да и отцу твоему кто-то же, как минимум, рассказал, что у этого Вальда можно взять и как его обнести. Папаша твой оказался гад ловкий и хитрый, вовремя сбежал. Они наверняка думали, что коллекцию он с собой увёз, и спрятал где-то там, — неопределённо махнул рукой Патефон. — А он вон как, умно — в музей. Потому за ним охотились, а про тебя и знать не знали.

— И до сих пор бы не знали. Не сглупи я сам, как последний идиот. Продал скрипку из той украденной коллекции и засветился.

— Не ты один сглупил. Он сам чуть не попался, когда вернулся двадцать лет спустя.

— Ещё и мать Антона подставил.

— Ну вот, видишь, всё и сложилось, — закряхтел Патефон, потягиваясь. — Но Вальд концы искать не стал, когда скрипочку ему вернули, ему, видать, было уже похер. А Шувалов… — он замер. — Слушай, а, может, всё элементарно? Бабки ему нужны и всё? Может, у него дела хуже некуда, обанкротился дядька, поизносился? Оно дороговато, знаешь, замки, виллы да часовые заводы содержать. Вальд умер, ему уже ничего не надо, а этот, сука, поди знал, какие там сокровища, какие деньжищи на кону. И понятия он не имеет ни про этот седьмой лот, ни сколько их всего, знает про четыре картины — этого и хватит.

Или нет, невольно задумался я. Как раз очень хорошо он знает, что было украдено. И не он ли за моим папашей охотился сорок лет назад по горячим следам? Не из-за него ли тот и самоубийство инсценировал, и имя поменял, и жил столько лет хер знает где по заграницам. Может, он не только Вальда обнёс, но и Шувалова кинул? А, может, прав Колян — ему тупо нужны бабки. Или всё совсем-совсем всё не так, как нам видится с этих скрипучих коек.

Я пожал плечами и сочувственно скривился, глядя, как Колян корчится. Больше всего его донимала трубка, через которую мочеприёмник до сих пор заполнялся кровью. Я невольно морщился, глядя на его мучения.      

— А тебя чего избили? Много пел? Сокамерникам не понравилось? Или доказывал свою блатную иерархию?

— Если бы, — хмыкнул он, проигнорировав подколку. — Тут с этим туго, Серый, с иерархией.  Этим и плоха новая тюрьма. Никакой коммуникации. Это в старых она налажена. А что первым делом должен сделать зэк, оказавшись на зоне? Правильно. Настрочить маляву старшему, передать, покланяться бате и поступить в чьё-то распоряжение А здесь и связь глушат. И окна, видишь, как открываются, — показал он на окно, откидная пластиковая створка которого упиралась в металлический треугольник. Так было в каждой камере. — Ни нос, ни руку не высунешь. Нитку не натянешь. Парашют во двор не сбросишь. До стены хлебным мякишем не доплюнешь.

— И батареи в коробах, — выкрутил я шею.

— Да, никого не выстучишь, как положено.

— Но ты то у нас сиделец бывалый. Уважаемый человек. Сколько ты в своё время на нарах, лет пять в общей сложности оттрубил?

Он кивнул.

— Меня потому и били надзиралы, что судимый. На прогулке доебались при всех. Хотели, чтобы заорал, попросил помощи. Свои бы меня отбили, не могли не отбить. Порядок такой.  А это бунт. Его бы жёстко подавили. И начальник получил бы повышение. Это мне ещё до того пояснили.

— Засиделся, значит, начальник новой тюрьмы. Повышения захотелось? Но ты силён, брат. Вытерпел.

— Ещё и с профитом. Видишь. Я же знал, что будут бить, и когда. Потому с тестем твоим бывшим заранее дотарахтелся. Его по-любому должны были к тебе подсадить, или тебя к нему, такой шанс они бы не упустили. Я боялся только затянут, выпишут меня. Или тебя в другой блок положат. Но нет, срослось в ёлочку, — довольно улыбнулся он, но не мне.

За сетчатым армированным стеклом в своём кабинете, что просматривался сквозь раздвинутые белые занавески и такое же стекло нашей палаты, суетилась врач. Обычная женщина лет сорока. С тёплыми сильными руками. С выражением спокойной сосредоточенности на строгом, но приятном и каком-то одухотворённом лице, какое бывает только у людей любящих свою работу. Она что-то записывала в журнал. Вставала, открывала то один шкаф, то другой, и снова возвращалась к столу.

— Тут ещё знаешь какой важный момент, — отвлёк меня от разглядывания доктора Патефон. — Начальство популярных заключённых не любит. А ты человек известный. К тебе тропа не зарастёт. И адвокаты, и журналисты, и общественность — все бдят, следят. Боятся, ты жалобы, чуть что не так, начнёшь писать. Их проверками задолбают, да ещё под пристальным вниманием прессы, а то и вышестоящих инстанций. Начальству это не нравится. Ссут, что нарушения могут быть вскрыты, а по нынешним временам за это могут и посадить. С другой стороны, сидельцам такое наоборот на руку. Это значит надзиралы присмиреют, произвол побоятся чинить. Иначе головы полетят. А значит, будет больше порядка. В супе — мясо. В каше — масло. Так что люди в светлых хатах тебе рады.

— А ты сделал, что я велел?  — понизил я голос.

Ещё один плюс был у больничного блока, что я оценил не сразу, а Патефон смекнул — отсутствие видеонаблюдения. Потому и стена хоть армированная, но стеклянная — чтобы палаты просматривались. В обычных камерах теперь за арестантами следили, денно и нощно пялились на них в мониторы.

И я вдруг понял, что не так было с Евангелиной. С чего она вдруг стала фальшиво изображать дешёвую проститутку, хотя всегда отличалась актёрским талантом и хитростью: она же приходила ко мне в обычную камеру, где как раз это видеонаблюдение и велось. За ней наверняка следили. Она ни проболтаться не могла, ни знак мне подать, только так, чтобы даже смех её показался мне подозрительным, ненастоящим, натужным. Она знала, что я эту фальшь пойму.