Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 18)

Чёрт! Но что именно не так?

— План изучил? Подготовился? — спросил я Патефона всё так же тихо.

— Думаешь, всё же придётся бежать? — наблюдая за докторшей, ответил мне Патефон.

— Да хер знает. Будем рассматривать все варианты. Я уже ни в чём не уверен.

— Она хорошенькая, правда? — кивнул Колян, облизал губы и принялся грызть нижнюю.

— Думаешь через медсанчасть бежать? — догадался я о его внезапной «симпатии» к докторше.

Он усмехнулся.

— Мы же не в кино. Это там только подкопы делают, тоннели многометровые роют, да планы тюрьмы на груди накалывают. Но есть у меня одна думка…

Я не стал его отвлекать и расспрашивать. Тем более доктор пошла на обход.

А ещё принесла мне письмо.

И я, прочитав короткую записку от адвоката, не почувствовал ни как щиплет антисептик, ни как саднит задницу от лекарства.

Деньги собрали. И даже передали Барановскому.

Я блаженно вытянулся на кровати. Да! Поскорей бы уже выбраться отсюда.

Обнять мою девочку…

А потом и Патефона вызволить. Да и... Катькиного отца. 

Но мысли снова упрямо свернули к Еве, наполнив душу тревогой.

Женька слушать про мою очередную бабу не стала. Я её не виню: ей и так сейчас нелегко. Я не стал настаивать — не хотел портить и без того короткую встречу. Но я очень надеялся, что она прочтёт моё письмо до того, как Евангелине приспичит познакомиться с ней поближе.

А в том, что ей приспичит, я даже не сомневался.

Глава 13. Евгения

Не знаю, почему первым, что я решила сделать воскресным утром, стало позвонить Кирке. И что подтолкнуло меня к этому решению: желание никого сегодня не видеть, потребность уехать из дома, или месячные, что начались, едва я купила тест на беременность — не знаю.

Не знаю, обрадовали меня «красные дни календаря» или всё же расстроили. Острая необходимость собраться с мыслями и осознать, что малыша у нас пока не будет, а Сергей в тюрьме — всё по-прежнему, наверное, и гнала меня из дома.

Растерянность. Тоска. Бессилие.

Я уже позвонила, уже оделась и собралась просто выпить кофе, проглотить йогурт и тихонько улизнуть, когда у поворота коридора столкнулась с непреодолимым препятствием: на кухне Диана отчитывала Ивана.

Голоса их звучали так громко, что мне и прислушиваться не пришлось.

— Это не твоё дело! Слышишь, не твоё! — рычал Иван, явно уже доведённый до белого каления.

— Не моё? Ты что дебил, вообще ничего не понимаешь? — разорялась Ди. — Тебе мало прошлого раза? Мало дочери президента, из-за которой ты потерял всё: работу, квартиру, невесту? Мало?

— Я тебе тысячу раз говорил, что меня подставили. С его дочерью у нас ничего не было. А на счёт невесты всё куда сложнее, чем ты думаешь.

— Она разорвала помолвку, потому что ты спутался с этой шлюшкой Ничего-не-было, чего уж тут сложного, — шумно выдохнула Ди. — А не был бы виноват, не оставил бы ей квартиру, которую купил, десять лет подставляя задницу под пули по своим Сириям, Ливиям и Хуивиям.

— Мне было куда уйти, а ей нет, она её просто снимала. И вообще, это здесь при чём? — он явно что-то швырнул, а, может, неаккуратно поставил в раковину. Брякнула посуда.Зашипела вода.

— При том. Что у тебя слабость к шалавам. Ко всем подряд, Вань. Прямо как у Миллера, который всё вспоминал своих несчастных шлюшек.     

   Это Маркес, возмутилась я. Габриэль Гарсия Маркес! Это он написал «Вспоминая моих грустных шлюшек», в разных переводах по-разному: то несчастных, то грустных. Но Диана и сама поправилась.

— Или это Маркес. Не важно. Важно, что ты чуть в Амстердаме не остался с какой-то Луизой с улицы красных фонарей.

— Правильно говорить: квартал, — поправил Иван, закрывая воду. — Квартал красных фонарей.

— Да хоть бульвар! И хер с ней с той жрицей любви, но замужняя беременная от другого мужика баба — это вообще ни в какие ворота. Может, ещё и женишься на ней? И чужого ребёнка будешь растить?

— Диана, я не буду с тобой это обсуждать, — устало выдохнул Иван.

— А с кем будешь? Может, с Женькой? Может, ей объяснишь, что её мужа не выпустят из тюрьмы, потому что ты трахаешь мадам Барановскую?

Я встрепенулась. Пойду-ка я, пожалуй. И подслушивать нехорошо. И сам разговор мне не нравится. Я даже развернулась, чтобы уйти в полном смысле слова не солоно хлебавши, без кофе, без завтрака, когда Диана добавила:

— Или, может, у тебя есть другой план?

— У меня есть другой план, — твёрдо ответил Иван. — Но, как и всё остальное, тебя это тоже не касается. И, знаешь, что, собирай-ка ты свои вещички и вали домой, чтобы я тебя здесь больше не видел. Займись лучше учёбой, подготовкой к экзаменам, матери помоги, если время некуда девать. Здесь тебе точно делать нечего.

— Ты не можешь меня выгнать! — взвизгнула она зло, обиженно. — Ты здесь не хозяин!

— Я могу. Потому что ты несовершеннолетняя, а я твой старший брат. Собирайся, отвезу тебя домой прямо сейчас.

— А знаешь, я поняла! — выкрикнула Диана, когда вместо того, чтобы постыдно сбежать, я решила сделать прямо противоположное: войти и вмешаться. — Ты такой же как отец!

— Какой?

— Такой! Гулящий! Ты думаешь я не знаю? Мне тут одна ясновидящая выдала: и мать не мать, и отец не отец. Открыла, сука, Америку! Да я и без неё знаю, что отец меня нагулял от какой-то шлюхи, а когда её убили в бандитской перестрелке, притащил законной жене — растить, выхаживать. Что, скажешь не так?

— Ты сейчас свою мать назвала шлюхой?

— Она мне не мать!

— Она погибла!

— И что?! Она путалась с женатым мужиком!

— Всё было не так!

— Да какая уже разница, как! Я чудом выжила. Родилась еле живая. Недоношенная, с простреленной ногой. Уж лучше бы сдохла. Думаешь, каково мне с этим жить?

— Думаю, если кому и можно жаловаться, то только маме, но она за всю жизнь слова плохого не сказала ни тебе, ни о твоей матери. А представь каково было ей, когда отец принёс тебя крошечную, окровавленную, чужую, потому что тоже думал тогда не о себе — больше всего на свете он хотел, чтобы ты жила. Умолял тебя не бросать, выходить, спасти. Ты бы на её месте так поступила? Ты, которая только что кинула мне в лицо: чужого ребёнка будешь растить?

— Простите, что вмешиваюсь, — остановилась я в дверях. — Но вам и правда лучше разъехаться по домам. Всем, — смерила я взглядом всклокоченную с красными щеками Диану, идеального в любое время дня и ночи Ивана.

— Допизделись, — резко выдохнул он и повесил голову на грудь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Лучше и не скажешь, — натянуто улыбнулась я, прошла к столу с кофемашиной и, стоя к ним спиной, стала наливать кофе.

— Жень, ты куда-то едешь? Я отвезу.

— Я сама, — ответила я Ивану, не оборачиваясь.

— Прости. Но это моя работа.

— Значит, ты уволен.

 Он промолчал. И только, когда, резко задвинув стул, Диана ушла, громко топая пятками, виновато, терпеливо вздохнул и ответил:

— К сожалению, уволить меня может только Сергей Анатольевич. Поэтому, я вынужден. Жень…

Он осёкся, когда я предупреждающе подняла руку. Ладно, спорить не буду, иначе Моцарт и правда оторвёт ему башку или уволит, когда выйдет. А когда Сергей вернётся, мне уже будет всё равно. Поэтому пусть остаётся.  

— Деньги собрали? — сев за барную стойку напротив окна, я вдохнула аромат свежесваренной арабики.

— Да. Ещё вчера. Уже отвезли Барановскому. Адвокат лично этим занимается, — на месте развернулся Иван и встал ко мне лицом.

— Ну значит, ждём, — выдохнула я и показала рукой на холодильник. — Достань мне, пожалуйста, — я пощёлкала пальцами, — йогурт. Или кусочек сыра. Что есть.