Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 15)

— Представь себе.

— С Моцартом? — усмехнулась я. — Тогда считай, что нет, об этом с ним лучше не говорить. Он просил напомнить тебе про уголовную ответственность за совращение несовершеннолетних и выкинуть эти глупости из головы.

— Что? Ты сейчас о чём? О Диане? — засмеялся он, словно об этом не может быть и речи. — Да у меня и в мыслях не было. Она же… вредная. И упрямая. И вообще я… она… маленькая, да, — смутился он, словно совсем не это хотел сказать и покраснел.  

Чёрт! А ведь она и правда ему нравится, оценила я его красные уши, заалевшие даже в полумраке салона. Значит, мне не показалось. Зря Сашка думает, что ему нравлюсь я. Меня даже вдохновила мысль, что они расстанутся с Элей, будут дружить с Ди, потом ей исполнится восемнадцать… Они так мило спорят, так душевно ругаются, так очаровательно ссорятся, что не могло не заискрить. Из них бы вышла чудесная пара. 

— Ну, моё дело предупредить, что Моцарт против, — улыбнулась я, представив их вместе. — А вот на свои вопросы ответы я всё равно получу. Не от тебя, так от Эли. Хочешь, чтобы я спросила у неё? — коварно поиграла я бровями.

— Вот ты злыдня!  — возмутился он, но сдался. Тяжело вздохнул. Взъерошил густые русые волосы. — Понимаешь, это из-за меня. Всё это случилось из-за меня.

— Ты что-то сделал? — не поняла я.

— Да, — обречённо кивнул Бринн. — Я не разрешил Эле ни с кем больше… спать. Ну не то, чтобы прям запретил или даже озвучил это вслух, но для меня иначе отношения не приемлемы. Я до мозга костей моногамен, и она знала. И сама так решила, что кроме меня у неё никого не будет. Раз уж мы вместе.

— Это нормально, логично и правильно, — согласилась я. — Раз уж вы пара.

— Да, только логично и правильно для нормальных людей. Ты знаешь, как работает её дар?

— Э-э-э, да, — кивнула я. — Ей нужен секс. Тогда она всё «видит» про человека, с которым занимается сексом. 

— Почти, только не совсем так. Не всегда, конечно, нужен секс, просто, насколько я понял, он усиливает её видения или как-то направляет. Но и видит она чаще всего не всё, а только то, что касается Моцарта, понимаешь? Она его пророчица, его ангел-хранитель или злой дух, тут как назвать. Её видения приходят к ней не просто так. Они обязательно связаны с ним. С тобой, потому что ты его жена. Со мной, потому что я его брат. Со всеми так. Понимаешь?

Я вдруг вспомнила, как при первой нашей встрече она сказала: «У каждого из нас свой крест. Так уж вышло, что я живу ради того, чтобы его оберегать. Такая у меня судьба».

Но вспомнила и другое, услышанное совсем недавно. «Ты свободна! Она отпускает тебя!» — сказали Эле её бесноватые подружки. И первое о чём она попросила, когда очнулась: удалить шрам. Шрам, за который держалась столько лет и боялась убрать, как сказал мне Моцарт, потому что боялась, что тогда утратит свой дар.

Значит, теперь всё изменилось. Но почему? Она осуществила своё предназначение? Исполнила судьбу?  Она свободна. От чего? И кто эта загадочная «Она», что её отпускает? Человек? Божество? Боль? Болезнь? Чёртова судьба? А, может, глава их братства Лилит? Или прародительница Ева, к которой они обращали свои молитвы?

— Ты вообще меня слышала? — переспросил Бринн.

— Да, слышала и понимаю, Антон, — кивнула я задумчиво. — Понимаю, почему ты чувствуешь себя виноватым за то, что с ней произошло.

— Не только с ней. Я виноват, что она ничего не узнала из-за меня. Тебя украли. Моцарта посадили. И случилось всё, что случилось.

— Бринн, — покачала я головой, — это точно не твоя вина. Я сама дура, что полетела с Лёвиным. Сергей сказал на звонки не отвечать и дверь никому не открывать. Но я, а не ты, его не послушалась. И Эля знала, что её ждёт. Давно знала. Мне кажется, всегда знала. Это был её выбор как поступить: закрыть Моцарта своей грудью или нет, и она его сделала. Ты никак не смог бы повлиять на её решение. И на моё — тоже. И на решение Моцарта всадить Сагитову пулю между глаз — ведь он мог этого не делать и сейчас был бы на свободе. Так что зря ты себя винишь. Зря ты вообще об этом думаешь. Моя бабушка говорила это от лукавого — считать себя ответственным за решения Всевышнего. Так что не бери грех на душу, — сжала я его руку.  — Ты в этом не виноват.

Он посмотрел на меня исподлобья пристально, пронзительно. У меня мурашки побежали по коже — так он сейчас был похож на Моцарта.  

— Может, ты и права. Но я виноват не только в этом, — он потёр переносицу, тяжело вздохнув. — Даже не знаю, как тебе сказать и стоит ли, но… — он качнул головой и снова полез в карман.

 Дыхание остановилось, когда на его ладонь легла коробочка с кольцом.

С помолвочным, мать его, кольцом.

— Чёрт, Бринн, — выдохнула я и уронила голову на грудь. А ведь всё только начало налаживаться.

— Я поклялся, что, если она выживет, я сделаю предложение. Она поправляется. И я его купил, — добавил он бесцветным голосом.

— Но ты её не любишь? — скривилась я болезненно. Его боль, его мука шли сквозь меня таким широким потоком, что я едва сдерживала слёзы. Чёрт бы тебя побрал, Бринн! Ну зачем? Зачем ты это сделал? Зачем вообще давать такие обещания?

— Это неважно, люблю я её или нет. И кого люблю, — упрямо качнул он головой, убирая кольцо. — Я поклялся. И я сдержу своё слово.

— А если она откажется? — с надеждой спросила я.

— Она не откажется, — уверенно качнул он головой, словно знал точно. Словно знал куда больше, чем говорил. Опустил глаза и открыл дверь. — Ладно, пойду.

В душный салон машины ворвались свежий воздух и уличный шум.

— Куда? — удивилась я.

— Дурилку эту мелкую спасать. Заблудится же, замёрзнет, — мягко сказал он. Ласково. Заботливо. Захлопнул ноутбук, подхватил его под мышку.

Я вышла вместе с ним.

Но пошла в противоположную сторону — туда, где горел маячок телефона Ивана.

Широкая пешеходная улица, летом обычно заполненная туристами как улей пчёлами и так же гудящая, сегодня выглядела пустой и безлюдной.

Дождь, поливающий с утра, распугал любителей пеших прогулок. И в просвет, внезапно наступивший в вечернем небе, словно никто уже и не поверил: от осеннего ненастья жители прятались по тёплым квартирам, туристы — по гостиницам и нарядным кафе.

Жёлтые круглые фонари, казавшиеся многократно повторенной луной, бросали отсветы на глянцевые камни мостовой, засыпанные жёлтыми листьями орешника, багряными — боярышника, охряными — рябин.

Нет, я не различала сейчас эти оттенки, приглушенные свинцовой тяжестью вечернего неба и залитые жёлтой краской фонарей, но я их помнила.

Они сами всплыли перед глазами, раскрасив дождливый вечер красками, а я остановилась в смятении, в потрясении, в прострации, когда увидела пару, что медленно шла на свет сужающегося впереди тоннеля улицы, словно уводящего их за собой.

На свет, что, казалось, вёл в бесконечность. В ту далёкую сказочную страну, куда открывалась дорога только избранным. Тем, что нашли друг друга. 

Острым стаккато звенели по камням каблучки женщины.

— Тук! Тук! Тук!

Словно сердца стук.

Мягко ступали туфли мужчины.

Звуки шагов оттенял их голоса. Флейтой. Флажолетом: таким особым полным звуком, когда зажатая ровно посередине струна звучит и как две половинки, и как одно целое сразу.

Женщина и мужчина.

Его бархатный баритон. Звонкие колокольчики Её смеха.

Лёгкая. Стройная. Неземная. Воспетая поэтами. Она словно и не шла. Это земля двигалась, любезно подставляя бока влажной мостовой под её благословенные ноги, как большое урчащее от удовольствия животное подставляет чешуйчатый бок, чтобы его погладили.

Красивый. Сильный. Загадочный. Он! Долг. Доблесть. Достоинство. Умный, надёжный, верный. Готовый сразиться с чудовищем и достать луну с неба. Рыцарь на белом коне с розой за пазухой и варвар, беспощадный к врагам. Способный развязать войну, заключить мир, броситься в огонь и в воду, и выжить в любом аду, лишь потому, что она ждала.      

Я забыла кто они. Я не видела лиц — ведь они уходили от меня.

Я запамятовала зачем пришла.

Я просто видела мужчину и женщину. И волшебство, что их преобразило, так зримо, осязаемо и совершенно.

Грудь сжала тоска.

Они не обнимались. Не держались за руки. Они даже шли в шаге друг от друга.  

Но он вдруг потянулся и сорвал ей с дерева одинокий лист. Она смахнула с его волос упавшую с качнувшейся ветки соринку. Уронила сумочку. Он поднял. Она поправила его сбившийся шарф.

Танец тел. Пантомима чувств. Театр эмоций.

Они словно сошли со случайного снимка. Сделанного фотографом в любой точке мира. На Елисейских полях в Париже. На Английской набережной в Ницце. На любом променаде в мире они выглядели одинаково. И угадывались безошибочно…

Влюблённые.

Те, что в круговороте дней, дождей и метелей всё же дождались друг друга.

И все остальное для них перестало существовать.

А я думала сегодня ничто уже не сможет испортить мне настроение.

Я думала несделанное Целестине предложение — худшая из новостей за сегодняшний замечательный день. А эти двое — я ведь должна порадоваться за них: они были такой красивой парой. Но я замерла в оцепенении, осознавая весь ужас того, что происходит.

Нет, нет, нет! Пожалуйста! Только не сейчас! Только не это!

Умоляла я толи уходящих по улице Ивана и Сашку, толи злое провидение, выбравшее свести их вместе именно сейчас, когда это было так некстати, толи свою злую судьбу, снова и снова испытывающую меня на прочность.