Елена Лабрус – Чужие нас не предают (страница 17)

— Можно, конечно, но… нежелательно, — выдохнул он.

— Неужели он поверил во все эти фальшивые видео? В эту чёртову переписку? — взмахнула я руками.

— А ты бы не поверила, если бы нашла в его телефоне такие записи?

Я приложила руку к груди. Меня тошнило. То ли от голода (Остроумов был прав, я так ничего за весь день и не съела, даже не хотела), то ли начался чёртов токсикоз, что изводил меня все предыдущие беременности. И плевать ему было: мальчик, девочка — я ходила зелёная и не выносила даже запах воды, не то, что еды или стирального порошка.

Поверила бы я? Да, конечно, поверила.

Я открыла переписку, пока Остроумова не было. Прочитала, конечно, не всё — запас нервов у меня не бесконечный, но обратила внимание, что переписываться мы начали давно, ещё летом, и составлены сообщения очень правильно. Сначала это робкая дружеская переписка, потом лёгкий флирт, потом Остроумов пригласил меня встретиться, мы переспали — и понеслась душа в рай.

Если бы я прочитала, что писала «якобы я» в исполнении мужа, то выставила бы его из дома без суда и следствия и не стала разбираться. Даже задаваться мыслью, что его, возможно, подставили.

Мне бы и мысль такая в голову не пришла, я бы нашла сотни, тысячи подтверждений тому, что всё это правда, всё к этому шло — и рано или поздно должно было случиться. Я бы рассмеялась ему в лицо, попытайся он убедить меня в том, что кто-то залез в его телефон и, как в старом анекдоте, и китель его обблевал, и в штаны ему насрал.

Поэтому прекрасно понимала, насколько Нестеров ранен, потрясён, оглушён болью.

Я не понимала, что делать мне.

28

— Я бы поверила, Андрей, — ответила я Остроумову. Оттолкнулась от подоконника. — Вызову такси.

— Я тебя отвезу, — поднялся он.

— Уверена, у тебя полно своих дел.

Я села за комп — надо закрыть программу, сохранить недоделанные отчёты, просмотреть налетевшую к вечеру почту.

— Оль, — окликнул меня так и стоящий столбом Остроумов. — Ты тут случайно положила это в бумаги по буровой вышке.

Он достал из кармана свёрнутый лист.

И тот ещё не лёг на стол, а я уже поняла, что это.

Да твою же мать!

Заключение УЗИ, что я выложила из сумки и, будучи не в себе, положила в общую кучу с документами.

— Зачем ты?.. — подняла я глаза на Остроумова.

По спине пробежал холодок. Он же мог его оставить в кабинете, но он взял заключение с собой.

— Я надеюсь, ты не показал его Нестерову?

— Не пришлось. Подумал, он решит, что это мой ребёнок — и всё обернётся ещё хуже.

— Спасибо, что подумал, — свернула я лист и бросила в сумку.

— Но это правда?

— Ну, — я развела руками, — теперь ты знаешь не меньше меня. А там чёрным по белому написано «семь недель».

— Будешь рожать?

— Ещё не решила, — с усиленным рвением раскладывала я на столе бумаги.

От пакета истошно воняло едой, но, к счастью, я почувствовала скорее голод, чем отвращение.

— Я столько не съем, — заглянула я в пакет и достала только салат. — Заберёшь остальное?

— Хорошо, — кивнул он, не сводя с меня глаз.

— Я имела в виду, забери это и унеси отсюда на хрен, — почти рявкнула я. — И не смотри на меня как на смертельно больную. Я всего лишь жду ребёнка. К тому же не первый раз в своей жизни.

— Прости, — забрал он со стола пакет.

Я открыла салат. Полила соусом. Перемешала. Съела две вилки нарезанной соломкой говядины с овощами. Отодвинула и закрыла лицо руками.

Ещё вчера я ехала в это время домой с волнением и немного радостным предвкушением, как я скажу мужу о ребёнке, думала, что приготовлю на завтрак, в голове крутились домашние заботы и хлопоты, а сегодня… сегодня я уже одинокая беременная женщина без мужа, дома, семьи и детей.

Горше слёз в моей жизни не было.

Разве что, когда умерла мама.

«Если бы только сейчас ты была жива, мам! — всхлипывала я, вытирая слёзы руками. — Ты бы… Ты бы знала, что мне делать. Ты всегда всё знала. Как меня утешить. Как заставить поверить, что всё будет хорошо. Ты бы никогда меня не бросила. Сказала: «Держись!» И пошла печь мои любимые блинчики.

Но ты умерла.

А я, увы, печь твои блинчики так и не научилась, сколько ты мне ни показывала».

Я вытерла слёзы.

Остроумов тихо стоял за дверью, прислонившись головой к косяку.

— Знаешь, что хуже всего? — открыла я телефон. Такси само себя не закажет.

— Знаю, — ответил Андрей.

Я с удивлением подняла глаза.

— Что ты можешь выволочь её за волосы из своего дома, выгнать, заставить во всём признаться, можешь даже убить, но это уже ничего не исправит. Это не мы их — это они нас предали.

29

Это не мы их — это они нас предали…

Слова Остроумова застряли острой занозой в сердце, стояли едкой отравой в горле, звучали в душе скорбным набатом…

Чужие нас не предают, предают свои.

И горше слов я не знала.

Когда я вернулась в гостиницу, посреди стола лежали ключи от моей машины.

Видимо, машина стояла на гостиничной парковке.

Мои вещи уже стояли в номере.

Три больших чемодана.

Нестеров не поскупился и, похоже, собрал всё.

Ни в один из чемоданов я не заглянула.

Переоделась в гостиничное. Забралась в кровать. Включила телевизор.

Я не спросила у Андрея, будет ли Нестеров забирать свои деньги из его компании, а поскольку все они вложены, то есть потрачены на ремонт, оборудование, аренду здания, вернуть просто нечего — начнёт суд. Но личные деньги у меня были, и к этим средствам муж не имел доступа.