Елена Лабрус – Чужие нас не предают (страница 12)

Она тоже молча села в машину.

И ни слёз, ни мольбы, ни объяснений, ни оправданий.

Короткое «не кури». Многолетняя привычка заботится о его здоровье, от которой так просто не избавишься. Безусловное: он всё ещё важен и нужен.

Нестерово демонстративно достал пачку. Закурил, видя её глаза в зеркале заднего вида.

«Не будь идиотом», — сказал ему друг.

Нет, идиотом Евгений Нестеров не был, хоть именно так себя и чувствовал.

Он затушил сигарету, едва машина Остроумова уехала — тошнило от голода и никотина.

Достал телефон.

« Ты сегодня дома будешь во сколько? — написал он сыну. — Надо поговорить »

« Я дома , — ответил тот. — В любое время, пап »

20

— Привет! — зашёл Нестеров на кухню.

Надо ехать на работу, а для этого принять душ, сменить рубашку.

Сможет ли он работать, другой вопрос — пока он не мог думать ни о чём другом, но собраться и ехать придётся.

Он удивился, что Артём был на кухне не один. С ним была Марина.

И куда больше удивило, что им было весело.

— Привет! Артём меня смешит, — вытерла она глаза, словно только прекратила плакать.

— А что ты как Царевна Несмеяна, — включил кофеварку сын, повернулся к отцу. — Тебе покрепче?

— Да, будь добр. Я пока в душ, — ответил Нестеров.

Они сейчас, конечно, словно пережившие кораблекрушение — все в одной лодке. Но наличие жены Остроумова в доме вызвало раздражение.

Интересно, она здесь с вечера или только что приехала? — хмурился Нестеров, мыля мочалку.

Насколько он знал, у неё есть мать, которая живёт одна в другом районе города. Ушла Марина от Остроумова или нет, переночевать ей точно есть где.

Ещё знал, что она занимается с Ульяной английским, поэтому приезжает, но Ульяна в школе — стрелки едва перевалили за десять утра. То есть в принципе делать в их доме ей нечего.

Ночевала она здесь или только что приехала он, конечно, выяснит, но к Марине у него были вопросы и посерьёзнее. Те, что Евгений не задал ей вчера, ослеплённый болью, ревностью, яростью. Те, что не задал в принципе, когда нужно было это сделать.

К Марине у него вообще было очень много вопросов, но сейчас он предпочёл бы её не видеть.

Как гонец, принёсший дурную весть, она вызывала неприязнь, злость и досаду. С одной стороны.

С другой, она пережила то же, что и он. Измену. Предательство. И вела себя соответственно. Тоже была ранена и очень уязвима, и он не хотел вести себя как бессердечный урод.

Включив на громкую связь голосовые, что прислал его зам Матвей Пономарёв, Нестеров хотел побриться (Ольга говорила, бритый он выглядит моложе, хотя щетина ему идёт), и решил оставить как есть (идёт, значит, пусть идёт).

— Что? — замер он, потерев колючую щёку.

Пономарёв напомнил про встречу, о которой Нестеров, как назло, забыл, и в конце добавил, что, к сожалению, его подозрения подтвердились.

Евгений переслушал сообщение ещё раз. Матвей не уточнил, какие именно из подозрений подтвердились, понятно, что нетелефонный разговор, но под ложечкой неприятно засосало, и вовсе не от голода.

Нестеров натянул штаны. Думая о своём, потянулся за рубашкой.

А чистой рубашки на привычном месте, куда её каждое утро вешала жена, конечно, не оказалось.

Чёрт! Такая мелочь, но он вдруг растерялся, куда идти.

21

Прихватив телефон, заглянул в одну гардеробную — вроде его вещи раньше висели здесь, но теперь здесь пленяло разнообразием женское, а мужских вещей не наблюдалось.

— Матвей, я скоро буду, на месте обсудим, — заглянув в соседнюю гардеробную, ответил он Пономарёву.

Тот снова напомнил: у них сегодня важная встреча, и Нестеров снова почувствовал досаду, что забыл — раньше он такого за собой не замечал.

Ну, раньше ему и жена не изменяла, — с горечью подумал он.

Был он и помоложе, и не такой седой и плешивый, — оценил он себя в зеркало и тяжело вздохнул.

Диктуя секретарю указание, какие документы подготовить, снял с плечиков какую-то рубаху. И застёгивая её на ходу, удивился, что она едва сошлась, словно была с чужого плеча.

И похудее... был, — совсем расстроился Евгений. Неужели ещё поправился?

Но уже хрен с ней! Задолбался переодеваться. Чай не жених, — и так сойдёт.

Он надел пиджак. Застегнул на две из трёх пуговиц и заторопился на кухню.

— Пап, о чём ты хотел поговорить-то? — спросил Артём.

Нестеров красноречиво покосился на девушку, что колдовала у плиты.

— Марина решила сырников нам на завтрак нажарить, — прокомментировал сын.

Честно говоря, Евгений иногда сомневался: Артём правда не понимает, что, например, обсуждать личные дела в присутствии чужих людей, мягко говоря, неправильно, или только прикидывается балбесом?

Слово «сырники» вызвало боль. Это Ольга купила вчера творог, что так и остался лежать в пакете на столе, когда она ушла, вернее, когда Нестеров её выгнал. Купила, потому что она, а не другая собиралась кормить семью сырниками.

Кроме творога, в пакете лежали свежий кефир, овощи, энергетик, что сейчас потягивал Артём. И вид сына, беспечный, довольный и жизнерадостный, словно ровным счётом ничего не случилось — Нестерова тоже задел.

Внутри опять закипел гнев.

— Марин, оставь нас, пожалуйста, — обратился он к девушке.

— Да, конечно, — охотно согласилась она. — Артём, перевернёшь, как поджарится? — Повернулась к Нестерову: — Там сгущёнка, сметана и варенье на столе, не знаю, с чем ты любишь.

— Я разберусь, — кивнул он, едва сдержавшись, чтобы не добавить: это всё же мой дом.

И кое-как дождался, когда она выйдет.

— И нормально тебе, да? — повернулся к сыну.

— Ты о чём, пап? — отхлебнул тот из алюминиевой банки и взял в руки лопатку, готовый следить за сырниками. — В смысле, что мама ушла? Или в смысле, что изменила тебе с Остроумовым?

И почему его бесила и лёгкость, с которой сын произносит «мама ушла», и сама постановка вопроса.

— В смысле, ржёшь как конь и вообще, — ответил Нестеров.

— А что, в нашем доме теперь смеяться нельзя? Разве кто-то умер?