Елена Лабрус – Чужие нас не предают (страница 13)

— Ты вообще почему не в институте? — расстегнув пиджак, засунул руки в карманы отец.

— Ну, можно ведь иногда и пропустить? — пожал плечами сын. — Ничего страшного не случится, правда?

— И как часто ты пропускаешь? — невольно вспомнил Евгений, сколько он платит за то, что этот разгильдяй прогуливает.

— Ой, пап, не начинай, — скривился Артём. — Я нормально учусь. Правда, нормально. Не из-под палки. Мне нравится. Но давай, по существу. О чём ты хотел поговорить?

— Мне показалось, или ты вчера повёз Марину домой? — переступил с ноги на ногу Нестеров.

— Ну, не совсем домой. Просто повёз, чтобы вы с мамой могли поговорить. Потом Марина вспомнила, что забыла в своей машине телефон. Спросила, можно ли остаться у нас. Я подумал, ты не будешь против. Ульяна положила её в синей спальне.

Синей Ольга назвала одну из спален, что были на третьем «детском» этаже.

Ульяна предпочла зелёную с белой мебелью. Когда-то сама выбрала цвет, а сейчас ненавидела свои зелёные обои и требовала белые стены. «Да без проблем, — ответила мать на её очередную «истерику». — Бери шпатель, валик. Сдирай, шпаклюй, крась. И будут тебе белые стены».

У Артёма в комнате был нейтральный «мужской» серый интерьер. Он, как отец, был непривередливым: что дали, то и надел, что приготовили — то и съел.

А синяя спальня… стояла пустой. Хоть была построена, как и дом, и отделана намного позже, почему-то всегда напоминала, что третьего ребёнка они потеряли. Малыш так и не родился.

— У тебя сырники горят, — кивнул Нестеров сыну.

22

— Чёрт! — спохватился Артём и, обжигая пальцы, стал помогать себе рукой.

— Я хотел сказать… — выдохнул Евгений.

Никогда не давались ему эти разговоры, серьёзные или по душам, с детьми, это жена могла, она всегда находила нужные слова. А он…

Он даже не понимал, что вообще нужно говорить детям в таком случае. Что они чувствуют. Как это может на них отразиться. Он не помнил, что чувствовал сам, когда умерла мама. Ему было семь или восемь. Он вырос без матери. И отец с ним разговоров по душам никогда не вёл.

Но мать его детей не умерла, Артём прав, хотя Евгений чувствовал себя именно так — словно потерял её навсегда.

— В общем, мама… — мялся Нестеров. — Вы не должны к ней относиться хуже. Вас это не касается. Это только между взрослыми.

— А я, значит, по-твоему, малыш? — положил сын лопатку прямо на стол и повернулся.

— Ты пачкаешь стол, там стоит специальная подставка, — показал отец.

— Да, плевать, вытру, — даже не дёрнулся сын. — Пап, ты меня всё ещё маленьким мальчиком считаешь?

— Нет, Артём, не считаю, — вздохнул Нестеров. — Но для нас с мамой ты всегда будешь ребёнком, сколько бы тебе ни было лет.

— И это, видимо, подразумевает, что со мной ты всегда будешь разговаривать с высоты родителя, а не как с равным, не как со взрослым человеком?

Сказать сыну, что не знает, как с ним разговаривать, не знает, что ему делать, Евгений Нестеров не мог. Это ведь всё равно, что расписаться в своём бессилии, проявить слабость, дать сыну почувствовать свою неуверенность. А родители на неуверенность не имеют права — дети должны знать, что у родителей всё под контролем, они со всем справятся, во всём разберутся.

— Не подразумевает, — ответил он. — Но понять меня ты, наверное, сможешь не раньше, чем женишься, заведёшь детей и проживёшь в браке хотя бы лет десять. Если я, конечно, до того времени доживу. Понять здесь, — постучал он по груди, — а не здесь, — приложил палец к виску.

— Ну, возможно. Потому что, если честно, я тебя действительно сейчас не понимаю, — покачал головой Артём. Даже едва заметно скривился, то ли болезненно, то ли презрительно.

И хрен его знает, что он имел в виду, и чего ожидать от сына.

Однажды он купил ему хоккейную амуницию, а тот уставился на него с непониманием. «Пап, любить хоккей и заниматься хоккеем — разные вещи».

А год назад Евгений думал, сын по его стопам точно не пойдёт, а тот взял и выбрал международные экономические отношения и нигде, кроме их компании, работать не хотел.

— Если хочешь, поговорим об этом потом, — Артём настолько выразительно замолчал и показал в сторону двери глазами, что Нестеров невольно подумал, он имеет в виду: их подслушивают. Но мог, конечно, и ошибиться, сын тут же добавил: — Сейчас тебе нужно поесть и сменить рубашку. Потому что она моя и тебе маленькая.

Он выложил на тарелку горячие сырники, поставил на стол.

Нестеров смущённо, но с облегчением оценил живот, на котором рубашка так натянулась, что пуговицы едва держались:

— Да вроде у меня была такая же.

— Вроде, — усмехнулся сын. — Я принесу твою, — сказал он и вышел.

Никогда Евгений не считал себя бытовым инвалидом, мог и постирать, и бельё погладить, и детей накормить, а в итоге без жены так растерялся, что даже рубашку не нашёл.

Сырники в глотку ожидаемо не полезли. Он из вежливости отломил кусочек, но, оглянувшись, тут же выплюнул в салфетку. Муки слишком много. Творога слишком мало. Масло было холодным, когда в него плюхнули тесто. В общем, спасибо, я это не ем, — вытер он рот.

И выходя из кухни, столкнулся с Мариной в коридоре.

— О, прости, — слегка отшатнулась она, ткнувшись в его грудь.

Нестеров чувствовал запах её духов, тепло её тела и крайнюю неловкость, что они стоят так близко.

А Марина словно не замечала, стала поправлять воротник его пиджака, вытерла что-то с его щеки.

— Мука, — пояснила она.

Салфетки, наверное, схватили грязной рукой, откуда бы ещё муке взяться на щеке, — подумал Евгений.

— Ты как? — заботливо спросила Марина.

— Ну, — неопределённо пожал плечами Нестеров. — Как-то так. А ты?

— Хочу убить их обоих, — она сцепила зубы. А потом, словно передумав или опомнившись, добавила совсем с другой интонацией: — Или убить себя. Не знаю. Себя, наверное, больше. Так больно.

23

Больно, не то слово, — вздохнул Евгений. И вдруг подумал, что боль боли рознь.

Не то, чтобы он считал себя более несчастным, чем жена Остроумова, или хотел обесценить её чувства, но, когда тебе изменяет мужик, которого ты не особо любила и ценила — это больше про уязвлённое самолюбие, унижение, обиду и злость.

Когда предаёт любимая женщина, жена, мать твоих детей, с которой пережил так много и которую любил так сильно, что отдать за неё жизнь, кажется меньшим, на что ты ради неё способен — это не слегка другая боль, а совершенно другая. Нестерпимая. Непрекращающаяся. Всепоглощающая.

В злость Марины и желание убить Евгений поверил охотнее, чем в желание самоубиться, но ответил, что она хотела услышать.

— Ну, это ты брось, — неловко топтался на месте Несторов, чувствую себя как медведь на ромашковом поле: и отойти некуда, и повернуться, чтобы девушку не задеть, и руки как не родные. — Не стоит оно того. Не стоит.

— Прости, — прижалась к нему Марина.

Да твою ж мать!

Он завис с поднятыми руками, когда она его обняла, словно собиралась снять с талии мерку.

— Тебе-то за что извиняться? — Нестеров всё же решился погладить её по спине утешая. По крайней мере, если бы на её месте была дочь, он бы поступил именно так. — Ты ни в чём не виновата.

— Виновата. Я пришла с этим к тебе. Могла бы ведь и промолчать. И оставить тебя в неведении.

— Ну, если ты в чём и не права, то, наверное, лишь в том, что рассказала всё при детях, — выдохнул Неверов исключительно из желания как можно сильнее сократить площадь их соприкосновения, чтобы, раз уж она всё равно прижалась, то хотя бы только к груди.

— Я просто растерялась, Жень, — как назло, обхватила его Марина крепче. — Не знала, что мне делать. А дети оказались дома.

Показалось, она обиделась на его замечание: голос стал резче, с холодком, с ноткой недовольства.

— Ну, теперь уже что, — всё же отстранился Нестеров, терпеливо, но твёрдо убрав её настойчивые руки.

В конце коридора стоял Артём с его рубашкой.