Елена Лабрус – Чужие нас не предают (страница 14)
— Прости, опаздываю, надо идти, — протиснулся Нестеров мимо девушки. — Работу, увы, никто не отменял. Не отчаивайся, Марин! У тебя ещё вся жизнь впереди.
— Да, я понимаю, — повернулась она ему вслед. — А Остроумов тебе звонил?
— А должен? — забрал он у сына рубашку, проигнорировав его удивлённо приподнятую бровь.
— Не знаю. Мне он не звонил, это понятно, но тебе же, наверное, должен. Неужели ему нечего тебе сказать?
— Ну, это ты спроси у Остроумова, — ответил Нестеров и скрылся в комнате, чтобы переодеться.
Пока заправлял рубашку, выглянул в окно. Отец уже работал на улице: сбивал сосульки с гаража, чтобы те не упали кому-нибудь на голову, пробивал в подмёрзшем за ночь грунте сток для воды, чтобы не стояла лужа. Сколько раз ему говорил: «Пап, у нас есть для этого Умеджон, я и Артём». Но тот упрямо возражал: «Умеду и так хватает забот, ты должен руководить компанией, а Артём должен учиться, а не выполнять всякую посильную домашнюю работу. А я вам тогда на что?»
Вот упрямый старик!
Спасибо, хоть вчера ничего не сказал. Молча выслушал, молча кивнул.
Принял к сведению, как он любил говорить, когда не хотел давать оценку.
Но сегодня, наверное, уже всё обдумал, что-нибудь выдаст по существу.
— Как думаешь, — сказала Марина.
Да твою же мать! — поспешно поправил Нестеров штаны.
— Мне нужно ставить Андрея в известность, что я подаю на развод? — задала жена Остроумова свой вопрос, когда Нестеров повернулся.
— Его известит суд. — Он понятия не имел, известит ли, но, что-то должен был ответить.
— А можно мне пока пожить у вас? — смотрела на него Марина глазами больного спаниеля.
И как Нестерову не хотелось ответить «нет», был уверен, она найдёт аргументы, и он дрогнет под их натиском всё равно, поэтому просто согласился.
— Можно, — ответил он без особого гостеприимства в голосе.
Да, согласился, но не рад.
— Спасибо, Жень! Мне хоть не придётся ездить через весь город, чтобы заниматься с Ульяной, — как он и ожидал, посыпались аргументы. — И терпеть материны поучения. «А я тебе говорила!» — взмахнула она руками, изображая родительницу. — Словно я сама во всём виновата.
Ну, кто тут не дрогнет, только сухарь какой-нибудь бессердечный, а Нестеров не такой.
— Я найду постоянную работу и сразу сниму квартиру, — преданно заглядывала ему в глаза девушка.
Нестеров кивнул. Он прекрасно знал, что Марина подрабатывает переводчиком — он сам нанимал её периодически на переговоры. И подумал, что, наверное, должен предложить плату за репетиторство, жить-то ей на что-то надо, но ему позвонили.
Вечером с ней об этом поговорю, — сунув руки в пиджак, вцепился он в телефон, как в спасательный круг, и поспешил выйти.
— Я же сказал, еду. Уже еду, — ответил он Матвею, на ходу натягивая пальто.
Решительно сел в машину. Завёл. Поводил носом.
Салон провонялся табачищем, но хрен бы с ним — куда сильнее пахло женскими духами.
От меня, что ли? — принюхался Нестеров.
Подтянул к носу рубашку, но та ненавязчиво пахла порошком.
Понюхал руки, понюхал пиджак.
Фу! Вот чёрт! Сколько же она выливает на себя духов, что даже от него разит, как с парфюмерной фабрики.
Но в третий раз переодеваться точно было некогда.
24
Ульяна
— Нет, Карин, я не пойду на тренировку, — недовольно прошипела в трубку Ульяна.
В прихожей, прижимая к уху телефон, она стаскивала с ног тёплые кроссовки, зло наступая на задники.
— В смысле, сегодня не пойдёшь? — уточнила подруга.
Если после вчерашнего, её, конечно, ещё можно назвать подругой.
— Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Никогда не пойду, — махнув ногой, отшвырнула Ульяна кроссовок.
— Из-за Камиля, что ли? — хмыкнула Кари. — Ульян, да брось, он же пошутил.
— Пошутил?! Теперь это называется, пошутил?! Он меня передразнил, оскорбил и при всех унизил. Не знала, что это была шутка.
— Ну, у него здорово получилось. И это правда было смешно. Зря ты обиделась. Мне кажется, он тебя развеселить хотел, ты выглядела такой сердитой.
— Может, потому, что я такой и была? — одной рукой пытаясь снять куртку, Ульяна вывернула рукав, да так и бросила. Бесит!
Она после той шутки в туалете проплакала, наверное, целый час, прежде чем уехать домой.
Теперь даже тренер смеётся, что ей пятнадцать. Сама, говорит, ногу правильно ставь, не хочу иметь дел с законом, себе дороже к тебе прикасаться.
Очень приятно быть предметом насмешек. Словно ей школы мало.
И здесь мать влезла, и там ещё осенью опозорила дочь на родительском собрании, а Ульяна до сих пор расхлёбывает.
Хватило же ума высказаться.
— А сауну со шлюхами им не заказать? — перебила её мать главу родительского комитета. — Я же ничего не перепутала, мы говорим про выпускной в девятом классе? В девятом, даже не в одиннадцатом. Какие рестораны? Какие лимузины? А классному руководителю, я так понимаю, мы квартиру в знак благодарности купим?
— Не нужно утрировать, Ольга Валерьевна, — ответила ей мать Тали Вишневской. — Вы, можно подумать, не можете позволить себе такие деньги.
— Я, может, и могу, но не стану. И мой ребёнок не один учится в этом классе. Не все родители могут потратить суммы, которые вы называете, и на более насущные потребности. Выпускной, безусловно, важен, но давайте смотреть на вещи реально.
Ещё и добавила, глядя Талькиной матери прямо в лицо:
— Хотите спросить, зачем же вы отдали ребёнка учиться в дорогую школу, если не можете себе её позволить?
Та не нашлась, что ответь. Поджала губы. Пошла пятнами.
Таля — имя, конечно, дурацкое, на самом деле Вишневскую зовут Наталия. Но так уж повелось, её и дома так звали. И Таля, между прочим, у них в классе главная. Её мать — глава родительского комитета. А отец — владелец компании, главного спонсора школы. Талька не просто королева класса. Она — царица школы. Законодательница всего.
Сказала, чтобы никто с Ульяной не разговаривал после того собрания — никто и слова в её адрес не проронил. Разве что Ванька. Но тому вообще срать. Он независимый. Талька с ним сделать ничего не может, и даже не трогает.
А Ульяна в классе до сих пор изгой.