Елена Лабрус – Чужие нас не предают (страница 10)

— Как думаешь, они уже переспали? — спросила я, всё же утратив способность шутить.

— Я могу только догадываться, — снова отхлебнул Остроумов воды.

Не удивлюсь, если он всю ночь пил. Я бы и сама, наверное, выпила вчера, если могла.

— А если нет, то скоро переспят, — закрутил Остроумов бутылку. — Какой же мужик откажется утешить несчастную барышню, преданную изменником мужем, особенно если та сама на него вешается. А у них столько веских причин на двоих, что сам бог велел. В их случае месть — дело благородное. Мы ведь заслужили, чтобы с нами поступили так же.

Меня всегда возмущала такая постановка вопроса, будто ни один мужик не способен отказаться. И сейчас возмутила, несмотря на то, что Андрей, конечно, сказал это с иронией.

И мужчина, и женщина способны отказаться от чего угодно — сами по себе трусы ни с кого не падают. Это выбор. И выбор осознанный. Другое дело — захочет ли, сочтёт ли нужным Нестеров отказаться. Или с отчаяния поступит по принципу «сгорел сарай — гори и хата»?

— Выходит, всё только ради этого и было задумано, — мерила я шагами номер. — Чтобы мой муж не успел опомниться, отойти, остыть, взглянуть на ситуацию здраво… и наделал ошибок, которые уже не исправишь.

— И, если учесть, что Маринка осталась у вас ночевать, — развёл руками Остроумов, — не исключено, что он ошибок уже наделал.

— А она осталась у нас на ночь? — бросило меня в холодный пот.

Остроумов кивнул.

Вот дрянь! — выдохнула я обречённо.

Я гордо ушла, а она, ничтоже сумняшеся, тут же забралась в нашу постель.

А я, дура, ушла…

Фейспалм. Я закрыла глаза рукой, провела вниз по лицу, зажала рот.

А что, блядь, мне оставалось? — вспомнила я Веру. Та тоже ушла от Райского с высоко поднятой головой и голой жопой. И я же её ругала, говорила: «Верка, ну нельзя же так! Не оставляй ты этой гадине ничего, не хочешь о себе, о детях подумай», а в итоге наступила на те же грабли.

Гордость, сука — наше всё. Гордость, порядочность и бедность.

Словно нас с детского сада учат, как надо уходить от неверных мужей.

И учат ни хрена не правильно.

— И, как запасной вариант, если ты его вдруг простишь… — сказал Остроумов, но я перебила.

— Прощу?! То есть мне ещё надо выбрать, какой ложкой хлебать это дерьмо? Проглотить, смириться и остаться, или гордо уйти в туман от мужа, из дома, без детей. Я ещё и крайняя, — взмахнула я руками. — А ты? Ты бы простил измену?

17

— Ну мы-то просто разведёмся, и дело с концом. А тебе есть что терять.

— То есть она на это и рассчитывает? Сделать измену мужа моей проблемой. Мол, я с ним сплю, а ты молча глотай, а не хочешь — сама виновата. Очень интересная постановка вопроса.

— Ну, эти вопросы пока ни передо мной, ни перед тобой не поставили. В конце концов, Нестеров не маленький мальчик, а взрослый умный мужик, способный принимать самостоятельные решения.

— И этот мужик его уже принял, — вдруг осознала я, в каком положении нахожусь. — Выставил меня за дверь. Между двадцатью годами брака на одной чаше весов и нелепым обвинением на другой, выбрал откровенную ложь, и ничто его не смутило. Всё, что мне оставалось — встать и уйти. И я ушла, в чём была, Андрей, — показала я на себя. — То есть всё, что сейчас на мне — это всё, что у меня есть в принципе.

— Понимаю, ты не восточная женщина, которые потому и ходят обвешенные золотом с ног до головы, чтобы, если муж выгонит — всё своё унести с собой. Но это не проблема, Оль. У тебя есть работа. Зарплата. Я.

— Нестер выведет свои активы из твоей компании. Начнёт суд, — очередной раз покрылась я ледяным потом. Ещё это, и дело примет совсем скверный оборот. — Он не даст тебе возможности работать. Ты тоже останешься ни с чем. А у тебя кредиты, люди, поставщики, заказы. Ты у него был?

— Ну, конечно, я был, — отставил бутылку Остроумов. Ему тоже стало не до воды. — Иначе откуда бы я знал, что Маринка у него.

— И что он тебе сказал?

— Ничего. Не стал со мной разговаривать. Я его даже не видел. Он не вышел. Попробую сегодня ещё выхватить его на работе.

Он посмотрел на часы.

Я тоже посмотрела. Вспомнила, что у меня там гора бумаг, которые сегодня срочно нужно отправить. И, кроме них, есть чем заняться. Пока ещё есть.

— Отвезёшь меня на работу?

— Конечно, — развёл руками Андрей. — Там насчёт буровой вышки должны приехать.

— Чёрт! Ещё же вышка. А смету им составили?

С тем же выражением лица Остроумов снова развёл руками.

— Сейчас, только номер продлю, — сказала я ему в холле гостиницы.

Я же, наивная, заплатила всего за сутки, свято веря, что недоразумение скоро рассосётся, Нестеров во всём разберётся и горько пожалеет и о своих словах, и о своём поступке.

Все мы порой бываем слепы, несправедливы, жестоки. Все иногда поступаем скверно. Ведём себя как злые обиженные дети. Верим мошенникам. Ошибаемся. Бываем введены в заблуждение. Никто не идеален.

И я дала мужу шанс — продлила номер на три дня.

Три дня более чем достаточно, чтобы разобраться, решила я.

Более чем, чтобы показать записи специалистам и, отбросив эмоции, сопоставить факты.

Более чем, если, конечно, он захочет разбираться.

И более чем, чтобы наделать ошибок, или не наделать.

Я вышла из отеля.

Андрей открыл мне дверь машины.

— Ненавижу тебя, Остроумов, — выдохнула я, застёгивая ремень безопасности. — Двадцать лет выбирал бабу!

— Тридцать, чего двадцать-то. Мне сорок семь.

— Тридцать! — взмахнула я руками. — И нашёл, твою мать!

— Чем я могу искупить свою вину? — горько пошутил он.

Я покачала головой.

Ну почему добрые порядочные люди никогда не бывают готовы ко лжи, предательству, подлости и коварству?

На этот вопрос нет ответа. Как и на тот, что задал Андрей.

Он ни в чём не виноват.

Это не его проверка на прочность.

Это наш брак неожиданно затрещал по швам.

— Ладно, поехали, — выдохнула я.

Он включил поворот, вывернул руль и нажал на газ.

— Стой! — крикнула я.

У отеля стояла машина Нестерова.

18