Елена Кумскова – Но это не точно (страница 1)
Елена Кумскова
Но это не точно
Книга издана при участии бюро «Литагенты существуют» и литературного агента Полины Бояркиной
© Кумскова Е., 2026
© Галя Попова, иллюстрации, 2026
© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Телефон резко и требовательно подпрыгнул на тумбочке. Катя мгновенно открыла глаза, рывком села на кровати, схватила трубку и нажала кнопку принятия вызова, не позволив мобильнику издать больше ни звука. Мельком глянула на часы: 00:30. Вот блин! Звонила мама.
– Алло? – Прикрывая трубку рукой, Катя спустила ноги на пол, как можно тише прошла в ванную и закрыла за собой дверь.
– Катюша, детка, я не могу. Приезжай давай, он ни в какую меня не слышит. Я не знаю, что делать. – Мамин голос звучал виновато и жалостливо.
– Мам, да, извини. Уже еду. Мы тут просто… засиделись, разговорились, я на часы не посмотрела. Держись, скоро буду.
На заднем фоне было слышно, как Степка на– дрывно взвыл. Черт, черт, черт! Молния на спине никак не желала сходиться. Платье и днем-то ей едва поддалось, а сейчас совсем не слушалось. Ладно, наплевать! Катя подтянула застежку до середины, набросила пальто, взяла туфли и вышла из номера. Костя не проснулся, только недовольно поморщился, когда она задела пряжкой сумки столик у двери. Человек явно не привык, чтобы его беспокоили во время сна. Что ж, имеет право.
Катя села в подошедшее такси и попыталась припомнить, когда она в последний раз спала всю ночь. Уже несколько лет она, кажется, не спала совсем, только дремала. Так спят уставшие путники в плацкартных вагонах поездов дальнего следования: поверхностно, настороженно, засунув руку под подушку, где хранится самое ценное – сумка с деньгами и документами. Крепко засыпать нельзя – сопрут. Катя спала вполглаза, вполуха, продолжая следить за Степиком. Хотя ей можно было не беспокоиться: когда он просыпался, то кричал так, что наверняка слышали соседи. Но Катя не могла расслабиться. Стоило сыну заворочаться в своей кроватке, она тут же открывала глаза и прислушивалась, готовая подскочить сразу, как только начнется приступ: вдруг в этот раз получится его поймать в самом начале и не дать истерике разгореться. Не удавалось почти никогда. Степа начинал плакать, еще не проснувшись, – громко, захлебываясь текущими рекой слезами и соплями.
– Что? Что, сыночек? – Катя тормошила его, чтобы прогнать плохой сон или боль – в чем дело, она не знала. Степа ей не говорил. Степа вообще еще не говорил. Катя хватала четырехлетнего сына на руки и пританцовывала по комнате взад и вперед, тихонько покачивая его, как младенца.
– А-а-а-а… Ш-ш-ш-ш… Котя-коток, котя – серенький хвосток, придет котик ночевать и Степашу покачать, – баюкала Катя.
Степа понемногу унимался, утыкался в материнское плечо и затихал. Но останавливаться сразу было нельзя: только положишь в кровать, и новый виток истерики, вообще не успокоишь. Нет уж… Лучше еще немного покачать, а уж потом назад, в кроватку, и тогда есть шанс проспать спокойно до утра. И Катя качала, устроив Степину голову у себя на плече и сложив руки в замок у него под попой. Тяжелый мальчик, крупный, в отца. Спина у Кати болела все время, просто с разной интенсивностью. Давно не помогали ни массаж, ни сеансы у мануального терапевта, куда, сжалившись и согласившись перехватить Степку на пару часов, иногда отпускала ее мама, Ольга Борисовна. В последнее время это случалось все реже и реже. Со Степой было сложно. Никого, кроме Кати, он не воспринимал и не слушался.
Такси резко затормозило у подъезда, вытряхнув Катю из ее мыслей. Она сунула водителю заранее приготовленные деньги и выскочила из машины. По лестнице на третий этаж, пешком быстрее: дом старый, и лифт все время ломается. Степу было слышно уже в подъезде. Катя толкнула дверь в квартиру.
Сын лежал посреди комнаты на спине, идеально ровно, и кричал в потолок на одной ноте. Слез не было, но, судя по опухшим глазкам и носику, закончились они совсем недавно. Мама сидела тут же, у стола на табуретке, сгорбившись и устало подперев голову руками. Катя, не снимая пальто, бросилась назад в коридор, к шкафу с заначками. Переворошив коробки с обувью, она вытащила новую машинку – большую, роскошную, красный «корвет». Приберегала для дня рождения, но делать нечего. Она вернулась в комнату, выключила верхний свет, оставив только маленький ночник, легла рядом с сыном и показала ему машинку. Степа моргнул несколько раз, протянул руки и сгреб в охапку одновременно и мать, и подарок. Катя пожалела, что не догадалась сразу снять пальто: теперь, пока сын не уснет, из его объятий не вылезти. Она перенесла мальчика на кровать и легла на краешек рядом. Ольга Борисовна подошла и села на пол возле дочери и внука.
– Извини, мы старались. Я к нему и так и этак, а он ни в какую. Непонятно же, что ему надо, кричит и кричит. Я очень хотела, чтоб ты отдохнула, расслабилась. Ты ж и не бываешь нигде. – Она погладила дочь по ноге.
– Мам, все в порядке. Не переживай. Я сама виновата. Не надо было мне так задерживаться. Он испугался, понимаешь?
– Да понимаю, маленький он, конечно. Но и избаловала ты его тоже. Нет, знаю я, сложно парня держать без отца, но ты все же как-нибудь построже. Нельзя так: ребенок кричит, а ты – подарки! В конце концов, если ты не хочешь слушать меня как мать, то послушай как педагога со стажем.
Катя протянула руку и погладила мать по ладони.
– Давай завтра поговорим, ладно? Спокойной ночи.
Ольга Борисовна стянула рукав пальто со свободной руки дочери, провела рукой по ее волосам и тихо вышла.
Расстилая себе кровать в соседней комнате, она все думала о Катюше. Такая девочка росла хорошая, никогда с ней проблем не было. Она-то в Степкином возрасте уже и буквы знала, читать пробовала, а тут – ничего, совершенная пустота. Слышать-то он слышит, это понятно. И отвечает, если ему надо. А как требовать чего-нибудь начнет, так совсем не успокоить. Мычит, кричит. Нервный вышел мальчик. Папины гены. Ольга Борисовна винила себя: проморгала брак. Катя рано начала жить одна, так всем было удобнее. Ольга Борисовна вышла замуж за Катиного отчима, будучи уже немолодой. И Катя, так и не привыкшая к присутствию постороннего мужчины в доме, сразу после совершеннолетия съехала в квартиру, оставшуюся от бабушки. Жила одна, даже слишком, на взгляд Ольги Борисовны, обособленно. Когда бы она ни заехала к дочке в гости, никакого намека ни на мальчиков, ни на подружек, ни на вечеринки. Сначала радовалась, но к концу дочкиного третьего курса стала беспокоиться и, заезжая на чай, все порывалась разговорить молчаливую Катюшу.
– Ты бы хоть девчонок позвала, что ли? Ну что ты одна да одна все время? – Ольга Борисовна надевала фартук и вставала к раковине – у Кати был вечный беспорядок.
– Мам, не надо, я сама. – Дочь, смущаясь, боком оттирала мать от немытой посуды и забирала губку. – Не успела прибрать, курсовую доделывала. Ты бы хоть сказала, что заедешь, я бы что-нибудь приготовила.
– Из чего? У тебя в холодильнике мышь повесилась! Деньги хоть есть?
– Есть, мам. Просто я дома и не ем почти. В универе столовая, быстро и недорого.
– Ну и хорошо. Семья появится, успеешь еще накашевариться. Ты мне лучше скажи, как у тебя на курсе с мальчиками? Есть кто на примете?
– Мам, не начинай. Мальчики есть, только мне сейчас не до этого, вот веришь? Не хотела раньше времени говорить, но я со следующего года на практику выхожу. Конкурс был, и меня выбрали. Очень хороший банк, большой. Если повезет, после универа там останусь. – Глаза у Кати горели в предвкушении возможных перспектив.
Кате и правда было совсем не до любви. А парни, кстати, за ней ухаживали: то один проводит, то другой на кофе позовет. Катя не воспринимала их всерьез: дети какие-то, честное слово. Один – однокурсник, лопоухий Димка – ждал ее у метро почти каждое утро и, главное, наивный, все норовил подстроить так, будто бы они нечаянно встретились, но Катя-то видела, как он прятался за колонной на «Автозаводской». Ей было смешно. Димка робко здоровался и пропускал Катю в вагон первой, стараясь оттеснить спиной напиравшую толпу. Но куда ему! Худого невысокого студентика людской поток без труда заносил в поезд и чаще всего придавливал к холодной стенке вагона, но, бывало, прижимал и к Кате, за что Дима был благодарен. Катя слегка улыбалась и утыкалась в книгу. Она категорически не рассматривала Диму на роль покорителя сердца.
Втайне Катя мечтала о любви настоящей, большой. Чтобы человек, который будет рядом с ней, смог разрушить все ее страхи, чтобы смог позаботиться о ней. Отца она не знала, он оставил их с матерью, когда Катюше было два года. Мать никогда о нем не говорила, в семье это была запретная тема. До Катиных четырнадцати лет они с мамой жили вдвоем, и неплохо жили, но потом мама познакомилась с дядей Андреем и скоропалительно вышла замуж. Дядя Андрей был хороший человек, к Кате относился ровно и отстраненно, маму очень любил, и та отвечала ему взаимностью. А вот Катя… Катя стала не то чтобы ненужной, но лишней.
Когда, проснувшись в субботу утром попозже, она заходила на кухню, мама с отчимом, которые уже давно позавтракали и пили вдвоем кофе, бросались друг от друга в разные стороны – чтобы Катя не чувствовала, что помешала. Но это было сложно скрыть. Мать всячески пыталась объединить семью, но получалось плохо. Из общения вываливалась то Катя, то дядя Андрей, и в конце концов, как только Кате исполнилось восемнадцать, она попросила у мамы разрешения переехать. Бабушкину квартиру последние несколько лет сдавали, и эти деньги в семье совсем бы не помешали, но мама согласилась сразу же и, как показалось Кате, даже обрадовалась.