Елена Крюкова – Фрески Времени (страница 9)

Николай Петрович в своих воспоминаниях обращается к теме, которая волновала Тарковского-художника всю жизнь, которая волнует самого Николая Бурляева, актёра и режиссёра, и которая волнует и будоражит всякую творческую душу на Земле, да что там – всякого живого, живущего.

Это тема Времени.

Время – категория не только непознаваемая, апофатическая, необъяснимая и никем не объяснённая, но и неподвластная изображению: словесному, музыкальному, живописному. Только потому, что кинокадр движется, что кино – искусство супервременное, суперподвижное, оно напрямую отражает и выражает Время, и, при условии гениальности режиссёра и актёров, может стать полным его эквивалентом. Это сильнейшая гравитационная постоянная кино; и её прекрасно ощущал Андрей Тарковский и равномощно ощущает Николай Бурляев.

Как показать Время? Кадр движется или замирает – и это уже Время. Его беглый портрет. В кадре появляются вещи, предметы, деревья, камни, лица, становящиеся лейтмотивами, лейтобразами фильма – и они уже складываются в судьбоносный узор Времени, в наброски судьбы, в обозначения и направления её вектора; а весь фильм в целом, простроенный именно таким образом, при помощи такой работы с пространством, становится апологией Времени – а значит, заглядывает в будущее, в завтрашний день.

Туда, куда могли заглядывать лишь Библейские пророки, Нострадамус, русские великие юродивые Христа ради… И большие, величиною со Вселенную, художники.

И чаще всего это русские художники.

"Андрей Тарковский человек не только земной, но и небесный. Он внимательно вглядывался в окружаемый его земной мир и устремлялся в Небеса.

Андрей Тарковский: “Сегодня вечером посмотрел на небо и увидел звёзды… У меня возникло такое чувство, что я их вижу впервые. Я был потрясён. Звёзды произвели на меня ошеломляющее впечатление… Мне тесно, моей душе тесно во мне; мне нужно другое вместилище… Самые невероятные открытия ждут человека в сфере Времени. Мы меньше всего знаем о времени… Настоящего не существует – есть только прошлое и будущее и, практически равное нулю во времени, состояние, связанное в человеке с волеизъявлением, с действием, которое, пропуская будущее через себя, оставляет после себя прошлое. Доказательство бессмертия души – есть её существование. Все умирают, скажут мне. Нет: всё изменяется, и это изменение мы называем смертью, но ничего не исчезает. Сущность всякого существа остаётся. Сущность души есть самосознание. Душа может измениться со смертью, но самосознание, то есть душа, не умрёт… (…)".

Впервые увидеть звёзды… Все мы оголтело, в безумии, задыхаясь, бежим по нашей земле. Разрезаем её нашими шагами вдоль и поперёк. Режем ножами войны, не думаем о её космичности, надвременности, живоносной незащищённости. Время и вечность – о них мы предпочитаем не думать, ибо мысли о них слишком рядом лежат с мыслью о смерти, с ощущением смерти как тотальной неотвратимости. Никто не хочет умирать. И все будут это делать. Всем это назначено.

И тем дороже, драгоценнее наша вера (по вере нашей воздастся нам!..) в неизбывную жизнь души: эти слова Андрея Арсеньевича – невольное, судя по всему, бессознательное отражение знаменитых слов Апостола Павла из Первого послания к коринфянам: "Не все мы умрём, но все изменимся…".

Воспоминания Николая Бурляева – не только философские раздумья, но и живые, дорогие сердцу, невероятно интересные для читателя зарисовки, позволяющие живо, реально, живописно, вполне кинематографично увидеть живого Андрея – в разговоре, общении, движении, жестах, характерных чертах, эмоциональных репликах:

"Первая встреча с Тарковским – любовь с первого взгляда. Красивый, сильный, твердо знающий, чего он хочет, элегантный, строгий и добрый, снимающий напряжение метким юмором. Абсолютный центр всего коллектива, пользующийся всеобщим уважением. Тарковский показался мне очень солидным и взрослым, благодаря своей внутренней, духовной мощи. А был он всего на четырнадцать лет старше меня: ему только что исполнилось 29 лет. Такого количества кинопроб у меня больше не было ни никогда. Тарковский пробовал меня в различных сценах с различными партнерами. Уже на пробах он объявил, что в картине у меня самая трудная сцена – «игра в войну».

– У Андрона ты плакал от лука… Здесь должен будешь заплакать по-настоящему, прямо перед камерой… (…)".

Не повторить моменты жизни. И правда, существует только будущее, наплывающее на нас из неизвестности – её мы можем только предчувствовать, предугадывать, призывать, – и оно, это будущее, тут же становится прекрасно известным прошлым, которое уже у тебя за плечами, и ты в нём ничего не изменишь, не перетасуешь, не перевернёшь, не отмотаешь плёнку назад.

Эти сокровенные моменты можно только вспомнить.

Оттого воспоминания так дороги нам. Так мы сами любим вспоминать то, что с нами было, и тем паче стремимся прочитать, что же доподлинно произошло в жизни с нашими великими людьми, с гордостью нашей Родины, с художниками, ставшими легендой…

Николай Бурляев запечатлевает эти личные, таинственные, неповторимые моменты очень деликатно; здесь им найдена та мера деликатности и одновременно проникновения в психологию учителя, в трагедию его человеческого одиночества, которую он пытался залечить новой женщиной, новой семьей, новой страной; когда рушится вокруг человека всё, что он нажил, над чем трудился и что любил, когда он отрывается от земли Родины, это всегда страшно и больно, порою люди даже не переносят таких переломов. Тарковский выжил, когда обрушилась и погибла его прежняя семья; но, судя по всему, с новою женой, Ларисой, несчастья было больше, чем радости…

"Пригласил Андрея к себе домой, на часок. Этот «часок» длился с двенадцати до ночи. Андрей много говорил о том, что «художник должен быть нищим»… Говорил обо мне, о том, чтобы я с ним всегда советовался, что я ему очень дорог… Говорил, что сейчас он хочет снимать фильм о матери… Сказал, что «уровень современного кинематографа настолько низок не только у нас, но и в мире, что подняться над ним не составит никакого труда. Говорил, что «стоит только уразуметь», что ты из всего этого скопища «профессионалов» самый одаренный; почувствовать это, и ты будешь делать большие вещи…

– А я знаю, кто я такой. И ты это знай! – сказал Андрей.

Заканчивали мы на окраине города, в однокомнатной квартирке Саввы Ямщикова. Стояли с Андреем на балконе, курили, молчали… Видя его душевное состояние, я не решался заговорить первым. Вдруг он сказал: «Ты мне самый дорогой, самый близкий человек». Спустя несколько минут он вновь произнёс те же слова. Это было впервые за всю историю наших отношений, неожиданно и дорого для меня. Когда мы ехали в такси, голова спящего Андрея покоилась на моих коленях. Я смотрел на пробивающимися кое-где седые волосы и думал: «Какой же ты стал старый, Андрей… Скоро тебе – 35! (…)".

Молодые люди… а сколько уже прожито, перечувствовано, пережито…

И это тоже – парадокс Времени. Время нелинейно. Оно не отмечено вехами-событиями. Оно то застывает, то взрывается, как на войне, то обрушивается, как атомная бомба, и уничтожает всё вокруг и себя тоже. И начинается иной отсчет Времени. Быть может, человек его и не желал. Но оно явилось, оно тут, рядом, и мы не вправе его изгнать.

И художник уходит в изгнание – сам…

И так он повторяет Библейский сюжет из Книги Бытия: изгнание из Рая.

В книге являются, как открытия для жадного интеллектуала, любящего кинематограф Тарковского читателя, воспоминания; список авторов весьма внушительный: здесь Александр Мишарин, соавтор сценария фильма "Зеркало", игумен Андроник (Трубачёв), с этюдом "Флоренский и Тарковский", Кшиштоф Занусси (у него тут два текста – "Об Андрее Тарковском еще раз" и "День Андрея и Марины"); с воспоминаниями о великом русском режиссёре выступают митрополит Амфилохий, Михай Фрешли, протоиерей Андрей Ткачёв, Рафаэль Льяно, Симонетта Сальвестрони, Шавкат Абдусаламов… Всё это напоминает поле, огромный цветущий луг в Срединной России, солнечный день, идёшь меж цветов, и слегка, чуть касаясь, нежно поглаживаешь их венчики. Цветов море, их не окинуть взором, не собрать, они источают незабываемые ароматы, и каждый цветок любишь, каждому цветку мысленно низко кланяешься… Вот и я мысленно кланяюсь и всем, кто опубликовал в книге свои бесценные воспоминания, а превыше и прежде всего земно кланяюсь Николаю Петровичу Бурляеву: эта книга – чудесная, сияющая соборность духа, соцветие любви, шаг из человеческой природы к Божественной сущности бытия и искусства, соединение людей всей Земли в любви к величайшему Мастеру русского кинематографа.

И закончить рассказ о книге мне хочется фрагментом текста опубликованного здесь разговора с Андреем Тарковским на Сент-Джеймском фестивале в Лондоне: это не интервью, скорее беседа, где Мастер откровенно высказывает свои взгляды на Мiръ, жизнь, смерть, кино.

"(…) Если вы видите для себя какую-то тайну, глядя картину, это означает, что мне удалось выразить свое отношение к жизни. Потому что нет более глубокой (…) и более критической тайны, чем тайна нашего существования. И если все… многие так будут думать, то жизнь изменится…"

Так заканчивается запись беседы. Но она продолжается – за кадром.