Елена Крюкова – Фрески Времени (страница 11)

Что такое стихи для человека воспринимающего, для читателя? Часто – открытие. Ещё чаще – эхо его собственных чувств и раздумий. Родство. Нахождение родства через стихи, их звучание, их письмена – великая распахнутость единственных объятий. Поэт раскидывает руки на пол-Мiра, чтобы обнять неведомого читателя. И читатель – через миг, через года, через века – хочет обнять поэта. СВОЕГО поэта. Близкого. Родного.

Читатель – зеркало поэта. Поэт – зеркало читателя, его чаяний и упований.

Обратная связь установлена, и она – счастье.

Однажды поэт Игорь Чурдалёв прочитал братьям-литераторам лекцию о том, как многие поэты вели совсем не такую жизнь, которую изображали в стихах. Стихи чисты, а поэт негоден и порочен. Стихи нежны, а в жизни поэт груб и лукав. Стихи праздничны, а в реальности поэт плачет, отчаивается, погибает; и наоборот, в жизни поэт то и дело празднует и сибаритствует, а в стихах сетует и рыдает.

Печаль – вечная материя поэзии. Фёдор Иванович Тютчев говорил о том, что русская поэзия изначально печальна.

Поэт Андрей Галамага знает, что такое печаль.

И она для него напрямую связана с бытием, с житием русского трепещущего, роскошного и бедного, царского и бродяжьего, пламенного Слова.

Ничто не печальней начального слова,

Да было бы слово основою речи;

Нарушить молчание проще простого,

Но часто наполнить молчание нечем.

И тошно, и душно от слова пустого,

Как тошен впустую растраченный вечер.

Ничто не печальней случайного слова

От неизречённой тоски человечьей.

Здесь магнитное слово – "неизречённой". Старинная его музыка… нежнейшая звукопись… Веет дыханием, ритмами Пушкина. Андрей Галамага плывёт по реке русской поэзии, радостно оглядывая её высокие классические берега.

И смелый же он!

(…) Любить – до дна, не зная меры,

Не оставляя про запас.

Креститься – с безрассудством веры,

Так – словно бы в последний раз.

И в час, когда тебя к ответу

Трубящий ангел вознесёт,

Поднять глаза навстречу Свету

И поблагодарить за всё.

Благодарить мы все будем за всё сущее Господа, каждый в свой суждённый час; но, Боже, как сердцу мил, прекрасен и чист таинственный русский пейзаж, где, в изображении Андрея Галамаги, странно и удивительно смешались и Питер Брейгель Старший, и Левитан с его пронзительной, нежно-сумеречной минорной нотой, с колокольней, сиротски вознесённой НАД ВЕЧНЫМ ПОКОЕМ, и Блок с его знаменитым: "Россия, нищая Россия…", и Тургенев, и Пришвин, и Бунин, вся осенняя, золотая, дымно-землистая, прорезанная заледенелыми реками, дышащая дождями и снегами русская равнина – расстелилась во всю русскую культуру…

Полмира объехав без дела,

Поймёшь, что полжизни отдашь

За русский пейзаж чёрно-белый,

Берёзовый зимний пейзаж.

На дальнем пригорке деревня,

Сороки пустились в полёт,

А рядом, меж редких деревьев

Охотник с собакой бредёт.

Петлянье дороги окольной,

Следы лошадиных подков;

И тёмный шатер колокольни

На фоне сплошных облаков. (…)

Колокольня звенящая, колокольня гудящая… Вот очень интересно, и симптоматично (именно для поэзии, для искусства!), и заманчиво, и весомо, и пламенно, что предки Андрея Галамаги были старообрядцами. Раскол Семнадцатого века прошёлся по живому телу Руси огненным мечом: таким мечом Ангел изгнал из Рая Адама и Еву, а Раскол не только разделил Россию надвое – он заставил тех, кто остался внутри Старой веры, героически сопротивляться новинам и страшно, восстанно возлюбить огонь. Огонь как спасение. Огонь как исповедь. Поэт вроде спокойно, размеренно, раздумчиво роняет слова, но в голосе его звучит далёкое, вместе и страдальное и искупительное гудение, тяжкий и благословенный гул раскольного пламени. Любые потрясения для страны – вместе и казнь, и дарение. Расколом земле Русской были подарены вдохновение опального протопопа Аввакума, трагическая судьба боярыни Морозовой, вдохновлявшей – позже – живописцев и романистов; желание охранить и продолжить, ставшее основой жизни сбережённой веры праотцев.

И видим, зрим воочию, что пристально глядит, глядит Андрей Галамага в клубящуюся глубь веков, слушает, слушает исчезнувшие ирмосы, ищет и находит там, в иконописной дали, опоры, маяки, незабвенные звёзды, понимание себя…

Русь склонить под рукою владычней

Порешил патриарший престол.

Мои предки, чтя древний обычай,

В те поры уклонились в раскол.

Непокорные старообрядцы

От гонений скрывались в скитах

И осели по землям по вятским,

Не продав свою совесть за страх.

Не сломили их беды и бури,

Жизнь вилась над избою дымком;

Ведь не зря мой прапрадед Меркурий

Основательным слыл мужиком. (..)

(…) Не по вере – по жизни раскольник,

Не терплю самозваную знать;

Что поделаешь, вятские корни

Всё – нет-нет, а дают себя знать.

Хоть с сумою – да что-нибудь стою;

Предкам-старообрядцам под стать –

Я всегда шёл дорогой прямою,

А упрямства мне не занимать. (…)

Время Раскола – тоже своеобразный поводырь для поэта. Хоть "времена не выбирают, в них живут и умирают" (Александр Кушнер), все же каждый из нас выбирает для себя ту эпоху, что созвучна твоему сегодня.

Так соединяются времена.

Так появляются на свет стихи, подчеркивающие родство прошлого, настоящего и грядущего.

Так рождается поэзия, золотыми нитями длящая, продолжающая незапамятную, огненнокрылую поэзию Ветхого Завета, и это у Андрея Галамаги не переложения, не приподнятые восклицания "на тему", а настоящая горячая кровь, волею судеб перетекшая в пульсирующие стихи нашего современника:

Но торжеством преображения была