Елена Крюкова – Фрески Времени (страница 12)

От сна пробуждена благая сила,

И сонмы ангелов расправили крыла,

И тьма рассеялась и отступила.

Так жив Господь, вовек хранящий Свой завет!

От сотворенья, с самого начала –

Ни разу не был предан поруганью свет,

И тьма ни разу верх не одержала.

Вот эти стихи надлежит читать всем, всем нынче. Особенно тем, кто изверился, приуныл, кто теряет силы, и телесные и духовные; кто, и это самое страшное, теряет веру. Музыка пророка Исайи, торжественные трубы пророка Исайи звучат на весь Русский Мiръ; и Андрей Галамага виной этому.

А вот это, это было совсем даже вчера… это мы никогда не забудем… Снег в пятнах крови. Пистолет на снегу. Чёрная речка. "Я имею право сделать ещё один выстрел…"

Наш Пушкин, наша вечная родня, всеобщий наш великий друг, сбитый влёт, – и душа улетала долго и мучительно, и все же улетела… туда, где теперь живут все его сказки и стихи и трагедии и радости и все-все-все невероятные его словесные драгоценности… и погружает нас Андрей Галамага в ту зиму, что впечаталась во всякое русское сердце чёрной печатью…

От чистого сердца – до чистого снега

Протянут багряный рассвет; без огня

Клонится свеча; в предвкушении бега

Конь пробует землю; на хрупких санях

Ямщик дожидается, тускло уставясь

На вытаявший из-за сосен кружок,

В котором колышется, вширь разрастаясь,

Продрогшее небо…

Как всё это видно… невозможно оторваться, выйти из колорита того сумасшедшего дня. Эти десять минут, пока мы стоим, вдыхаем мороз, пока иней осыпается с деревьев… и да, ещё один выстрел…

А странник? Какой весомо-русский, предельно русский архетип! Помните странника с посохом на картине Василия Ивановича Сурикова "Боярыня Морозова"? Печально он смотрит! Скорбно… длинно-бесконечно… неизбывная, Вселенская скорбь во взгляде, в тёмных ночных радужках…

И что же? Поэт сам отождествляет себя с таким вот странником. А потому, что все мы в душе этакие странники! Всем бы нам – посох и суму перемётную за плечи, на усталую спину! Пусть бьёт по лопаткам… а пойдём, пойдём вперед и вдаль, вбирать очами Мiръ, впивать ноздрями гарь войны, молиться за всех усопших и живущих… А кто помолится за странствующих и путешествующих? Прокопий Праведный? Батюшка Серафим Саровский? Ну да, ведь они за нас – предстают пред Господом, пред Богородицей… они – наши проводники… поводыри…

(…) рассветной порою из города выйду

и стану озябшую осень вдыхать.

А добрые люди не выкажут виду,

что видели тень у заброшенных хат.

И так я пройду через землю сырую,

покуда снега её не замели,

подставив лицо под живящие струи

молчания неба и звона земли.

Идёт Андрей Галамага по свету, созерцает грады и веси, бредёт по столицам Мiра, по заброшенным в полях деревенькам, по ночной тревожной Москве, путешествует, странствует, обнимает белый свет душой. Сердцем бьётся с ним в унисон. Поэт не может не сопереживать. Таково его устройство, такова его природа.

И поэт не может не любить.

Он любит так, что всё вокруг пылает. Сияет. Светится. На время любви он становится солнцем.

А на вечность?..

(…) Да хоть бы четверть часа

Оставили всего мне,

Про цель – добиться счастья –

Я и тогда бы помнил,

И верил, – всё, за что мы

Боролись, – достижимо,

И нет препятствий, чтобы

Любить и быть любимым.

И – вместе с любимой, одновременно с любимой – гуляет поэт по столице, любит же, любит поэт многошумящую, громокипящую, сутолочную, суматошную, ярко-цветную, торжественно-грандиозную Москву! Столица, где ему выпало счастье жить, вдыхает в него свои красоты и свои укромные, лишь ему одному памятные уголки… Это лирика столь же интимная, сколь и открыто-колоритная, свято-суриковская, колокольно-исповедальная.

(…) Мы знали тайну. В предрассветный час

Они, как музыкальная шкатулка.

Их звук с тобой мы слышали не раз,

И не было волшебнее для нас

Замоскворецких сонных закоулков.

Я не могу поверить, что сюда

Ты больше никогда не возвратишься.

Что я один – невелика беда,

Но нет страшнее слова – никогда,

Из словаря посмертного затишья.

И каждый день, как грешник, по утрам

Я нашему молюсь Замоскворечью.

Брожу по переулкам и дворам

И жду, что небо улыбнётся нам,

И ты – нечаянно шагнёшь навстречу.

(…) Я себя распахнул до изнанки,

Чтобы ветер мне в сердце проник.

Я слонялся по людной Лубянке,

Я бродил по Покровке в час пик…

Понимаешь: Галамага такой же певец Москвы, какими были Пастернак, Мандельштам, Цветаева. Он наследует их музыке, и в то же время он необычен и неповторим в этой нескончаемой, рассыпанной на множество стихов московской песне – его мелодию любимого города не спутаешь ни с чем и ни с кем.

И сам об уникальности, о бесспорной ценности неповторимости он говорит тихо, сдержанно, констатируя неоспоримый факт – и тут же, парадоксально, возводя его в ранг страстного мелоса, исторгнутого из глубин горячо бьющегося сердца:

Безумствовать – право поэта.

Он вечностью дышит. Но всё ж