Елена Крюкова – Фрески Времени (страница 3)

И тут же – рядом с греками и римлянами – Эрнест Хемингуэй, Янка Купала, Максим Богданович, Расул Гамзатов, Федерико Гарсиа Лорка, Микеланджело Буонарроти, Пьер Ронсар, Гийом Аполлинер, Шарль Бодлер, Артюр Рембо, Басё…

О, сколько же в поле их!

Уменье цвести по-своему –

Великий подвиг цветка.

***

Великий подвиг поэта – петь. Один-единственный, на всю судьбу, подвиг.

Дай, Господи, это счастье на весь размах сужденной жизни, на всю ширь творческого окоема поэту Анатолию Аврутину. Он бесконечно, щедро звучит музыкой высокой человечности. Он превращает добро в красоту. И он, вот уже пятьдесят лет на благословенном белом свете, дарит свои песни, нежные, печальные и гордые стихи свои, до краев полные чистейшей искренностью и правдой чувства, нам, его современникам; и, конечно же, потомкам, что ждут этой красоты там, далеко, за горами всевластного Времени…

А мы, мы – думаем о них и ждем их…

Так соединяются времена.

Живая вода

О романе Константина Алексеева "Чужой"

Личность писателя складывается из примет, из особенностей времени, в котором он родился и вырос. Каменщик судьбы писателя – его биография. И почему иной человек своему кровному времени родной, а иной – чужой? У Альбера Камю есть роман, название которого трудно перевести – "L'etranger"; по-разному русские переводчики предъявляли русскому читателю это французское слово: "Иностранец", "Чужак", "Чужой", "Посторонний", "Чужеземец", "Незнакомец". Во всех вариациях этого слова сквозит одиночество.

Константин Алексеев своему времени отнюдь не чужой; он вписался в него сполна, и в его миръ (замирение), и в его войну. Сначала военный, потом литератор – пусть не удивляет такая судьба, она характерна для русского писателя. Русские офицеры Гавриил Державин, Михаил Лермонтов, Лев Толстой, Федор Достоевский, Афанасий Фет, в двадцатом веке – Аркадий Гайдар, Александр Фадеев, Константин Симонов, Михаил Зощенко, Николай Гумилев, Константин Паустовский, Михаил Шолохов… и иже с ними. Велик строй писателей, войне и военному делу себя посвятивших. Константин Алексеев пошёл по их стопам; и всё потому, что время стало оборачиваться к мальчишке, выросшему в Советскому Союзе, а видевшему его трагический распад, военной, дымной своей стороной.

"(…)«Пуля…» – дошло до меня, и я машинально присел, слыша, как следом ещё несколько раз глухо стукнуло по брустверу.

Нет, это был не страх, даже не ужас, а какое-то другое чувство, которое буквально плющило меня, вминая в дно окопа. А когда что-то звонко ударилось о каску сверху, я рухнул на четвереньки, тупо таращась на упавшую рядом с лицом ещё горячую, пахнущую порохом гильзу. Тут же рядом звякнула вторая, третья, четвёртая…"

"Чужой" – многозначное название. Крайне объёмное. Многослойное. Полифоничное. Как полифонична и сама ткань книги, как сталкиваются, сшибаются в ней, соединяются и разъединяются её герои, и каждый звучит своей темой в этой разветвлённой, многоголосной литературной фуге.

А писатель Алексеев часто – прямой, яркий, жёсткий, выпуклый, бесстрашный, не боящийся дерзкой подачи фразы, интонации, положения, события. Да, он писатель событийный. Это значит – летописный. Для изображения события что нужно автору? Верно, хорошо знать эту жизнь. Непредсказуемую. То страшную, то изумительно прекрасную. Поющую громадным, неутолимым, неубиваемым хором на множество голосов. Вот она, трагическая полифония бытия!

Алексеев – мастер литературной полифонии. Он любит ставить героев в экстраординарные, напряжённые ситуации. Или это сами герои его, писателя, ставят? Заставляют рисковать, тратить эмоции, всецело погружаться в стремительный ход времён, в гущу конфликтов?

"(…) Над головой пару раз долбанул калаш. В ответ вдалеке зло застучали автоматы. И через несколько секунд уши вновь заложило от мощного грохота, а спину обдало жаром. Первой мыслью было, что нас в конце концов достали гранатой, но потом вдруг я каким-то непонятным чувством осознал, что всё наоборот. И что мы каким-то чудом, но уже спасены. Что Кто-то услышал, откликнулся на мои молитвы.

Сверху раздался хлопок, словно открыли шампанское, и через несколько секунд отозвался вдали приглушённым взрывом.

– Есть, точно положил! – раздался всё тот же знакомый басок. – Отправь им ещё парочку, а я сейчас этим альпинистам у скалы привет передам.

Я хотел было приподняться, но был довольно грубо придавлен сапогом.

– Лежи смирно, Аника-воин!

Вверху снова дико шарахнуло, надо мной пронеслась раскалённая струя, и я вжался лицом в землю, шепча: «Господи, Слава Тебе!» (…)".

Алексеев сталкивает в самую сердцевину контрастов и конфликтов, резких поворотов судьбы не только героев. Он населяет книгу не только разноплановыми героями, но и разными жанрами. Вот моменты острого сюжета, экшна – это напряжение, саспенс, искры во все стороны летят! Вот на авансцену выходит психология, как то свойственно было всегда добротному русскому роману, и сталкиваются мiры, и мы ощущаем Вселенную внутри каждого человека, и мы учимся ему сопереживать. Тут нужен неподдельный драматизм, и драматизма автор тоже не боится. Драматично наше бытие и полно неизбывной тайны.

И драматично, под пером Константина Алексеева, и изображение нашего родного-привычного социума, где каждый, в советскую эпоху, был воспитан в духе коллективизма, крепким винтиком единой, мощной государственной машины, а теперь время иное: добро сменило кожу, зло гримируется под участие и ласку, обманом, фейком подменяется вожделенная, святая истина. Как разобраться? Где критерий незыблемой, единственной правды?

И где грех, а где раскаяние? Где предательство, а где верность до конца? Где бесстрашие, а где презренная трусость?

И где, вот главный вопрос нашего существования на земле, где же Бог Живой, к Которому можно воззвать – и услышит Он, и даст тебе знак? А как быть, если не даст? Если страдание суждено тебе до конца дней твоих, и никто, ни Бог, ни человек, тебе не протянет руку помощи? Как пережить богооставленность, самое, быть может, невыносимо-горькое горе?

Есть ли спасение тебе, когда кажется – никакого спасения нет?

Терпение и смирение – две фундаментальные христианские добродетели, и, казалось бы, так просто соблюдать эти правила: смиряться и терпеть. Но не всегда это у нас получается. Как же заключить такой брак с судьбой, чтобы между человеком и его жизнью, пусть самой мучительной, был союз по любви?

Где ты, любовь, когда человек способен убить человека ни за что, просто потому, что ему так заказчики приказали?..

"(…) И то, что сейчас тут засели какие-то головорезы, которые держат под прицелом кучу народа и в их числе нашего Василича, казалось то ли абсурдом, то ли дурным сном. И лишь ощетинившиеся пулемётами бронетранспортеры, бойцы с автоматами наперевес и группы спецназовцев в чёрном, время от времени возникавшие в поле зрения, – всё это возвращало к страшной реальности.

– А кого там убили? – тем временем спрашивал Кутепов.

– Девушку и военного. Подполковника вроде, – отвечал Шаховцев.

– Это не Ваня… Не Ваня… – прошептала Надя.

– Конечно, не он, – Лиза успокаивающе приобняла нашу Лебедушку.

– А у тебя тоже кто-то там? – шёпотом спросил я у моей Амазонки.

– Угу, – кивнула она. – Таня…"

Работа духа – вот что главное. Человек наделен духом, и дух этот – главное доказательство бытия Божия среди людей. Животные инстинкты преодолеваются духом. Смертные грехи преодолеваются духом. Духом человек осилит множество грехов. А покаявшись, к ним больше не вернётся.

Как воскреснуть духом, если ты умер душой? Как побороть греховные страсти?

Это, наверное, основная трудность подлинно христианского бытия. Человек только и делает, что борется. Есть враги внешние, есть враги внутренние – как у страны, земли родной, так у всякого живущего: в мiре внутреннем может поселиться диавол, в Мiре вокруг – злые люди, совершающие нечестивые поступки. Грех соблазнителен. Он затягивает. Но, если у тебя душа изначально стремится к Богу и добру, зло ты будешь побеждать. Бороться. Как бы тяжка ни была борьба.

Однако жизнь земная – борение и одоление.

Преодоление страдания.

"(…) Когда мы встретились с Надей в метро, мне стало не по себе. Помнишь плакат «Мсти немецким псам!» времён Великой Отечественной? На заднем плане два фрица над телом убитой женщины, жены солдата. А на переднем – старшая дочка с маленьким братишкой на руках. Стремится уйти как можно дальше, закрывая собой малыша, каждый миг ожидая автоматной очереди в спину. В её полуприкрытых глазах – безбрежное горе и отчаяние.

Вот точно такой же взгляд был и у Нади. (…)".

Каково личное, потаённое отношение к писательству, к литературному труду, к театру, кино, к искусству у того, кто сам пишет книги, снимается в фильмах, но кто прошёл насквозь жестокий театр военных действий? Нас привлекают, притягивают люди, близко, вплотную видевшие смерть. И – не поддавшиеся ей, не спасовавшие перед ней.

А как выясняется, люди могут умереть не только на поле брани. Не только в пожарищах войны. Человек может умереть душой, духом среди людей в широком Мiре. Люди склонны идти за диаволом, не подозревая, что они уже соблазнены. Как отвергнуть бесовщину зла? Как не дать себе умереть при жизни? Не стать ходячим мертвецом, отринув, отодвинув самое важное, безжалостно вынув, вырвав из судьбы своей и из сердца своего основу бытия – Бога?