Елена Крюкова – Фрески Времени (страница 4)

Где тот врач, что излечит душевные раны и заблуждения духа?

Константин Алексеев называет такого врача по имени. По известному всем, святому имени.

Только находятся на земле ещё люди, и много их, увы, кто не верит в единственную, целебную силу этого Великого человеческого Врачевателя.

"(…) – Ты просто пока не задумываешься, что на самом деле произошло. Ведь они, первые люди, были полностью здоровы. И мало того, даже бессмертны. И разумеется, и не грязнились, и не потели, и не болели, и тому подобное. А когда съели запретный плод, то впустили в свой организм яд, из-за которого стали болеть и умирать. В том числе и выгрязняться душевно. Ну с телом-то за столько лет кое-как управляться научились: и мыться, и болезни лечить. Правда, всего лишь смогли чуть-чуть продлить земную жизнь. А душу лечить можно только в Церкви Христовой. (…)".

Писатель возвращается к этой теме борьбы, вечной архетипической схватки Господа и диавола всё время на протяжении своего творческого пути. И это правильно. Это доказательство того, что его волнует эта дилемма: с кем ты, человече, с Господом или супротивником Его?.. – тревожит этот выбор: пути или трясины, веры или безверия, греха или безгрешия. В душе любого человека таится, порой даже затоптанная, убитая, безжалостно высмеянная, но – ВЕРА. И для работы духа нужен лишь намек на спасение – погибающему. Как есть инстинкт самосохранения биологический, так в иные моменты нашей земной жизни внутри словно включается незримый тумблер, включается возможность сохранения собственной души живой. Да, эта предстоящая работа трудна! И она никому не заметна. Она только твоя и больше ничья.

"(…) – И всё-таки зачем ходить в церковь, поститься, исповедоваться, причащаться? – вопрошал я её. – Неужели без этого нельзя спастись?

– А можно ли остаться чистым, если не мыться и даже не умываться? – точь-в-точь как мой покойный отец, повторила Настя и, заметив на моем лице скептическую усмешку, вздохнула. – Да, это не сразу осознаёшь. Одно дело тело, другое – душа. Её не видно, как и грязи на ней. Вот скажи… – оживилась она. – Когда тебе лучше жилось: когда ты не был в Церкви или после, когда пришёл?

– Разумеется, после! – отозвался я, вспомнив ту историю с вызыванием духов, чуть не стоившую мне жизни.

– А почему? Я думаю, что ты стал по-другому смотреть на многие вещи. И видеть те же искушения. Когда волей-неволей, а пытаешься сверить, что задумал, с заповедями. (…)".

Как на человека действует искренняя вера в Бога, её открытые врата? Алексеев исследует в книге "Чужой" эту духовную напряжённую работу. И он, подобно многим русским писателям-классикам, исследует и показывает её через ДИАЛОГИ. Алексеев – мастер живого, непосредственного диалога, а разговоры всегда интересно читать и мысленно слушать, слышать; в разговоре, в беседе проявляется человек, особенности его характера, ясно просвечивают его ошибки, ясно расставляются акценты его пристрастий и его мечтаний.

Из диалогов лепится сюжет. Разговор как момент общения становится поворотом действия. Причина выпускает на свободу следствие. А оно рождает новую причину. И только тот, кто верует, может объяснить и себе, и близким тайну причинно-следственных событийных связей: их устрояет Бог и более никто. Когда человек, занятый подобной душевной работой, это понимает, он начинает осознавать, каким образом можно противостоять злу.

Зло гораздо активнее, чем добро. Добро любит быть неприметным. Однако вот в Третьяковской галерее хранится знаменитая икона "Церковь воинствующая" (автор её – московский митрополит Афанасий). Скачут на конях воины Христовы. Скачут на битву с врагом рода человеческого. И земная битва переходит в битву небесную. Кому, как не подполковнику Константину Алексееву, хорошо знать, что такое тяжёлая битва – не на жизнь, а на смерть?

А где же победа в той битве? Может быть, первая, судьбоносная, вот она – в совершении первого в жизни Причастия…

"(…) Первыми потянулись родители с младенцами. Следом пошли дошколята, дети постарше. Время от времени меж ними вклинивались то певчие с клироса, то ещё кто-то из прислуживающих в храме. Затем наступил черёд мужчин.

– Руки сложил! Так, теперь слушай, – забубнил вновь Славка. – Принимаешь Дары, потом целуешь Чашу и идёшь вон туда, где у столика теплоту разливают…

Я не уловил момент, когда оказался перед амвоном. Отец Виктор успокаивающе улыбнулся одними глазами, зачерпнул в потире длинной золотистой лжицей и произнёс:

– Причащается раб Божий Сергий, во имя Отца, Сына и Святаго Духа…

Я очнулся только возле столика, уставленного маленькими, меньше кофейных, чашечками. Там меня уже поджидала Настя. Дала мне крохотный кусочек подсушенного хлеба, следом, как маленького, напоила меня из одного из тех крохотных бокальчиков чем-то похожим по вкусу на разбавленный морс.

– С Причастием тебя, брат! – встряхнул меня за плечи Трофимов.

– С первым Причастием! – уточнила Настя, счастливо сияя лицом. (…)".

Само Православие, в совокупности бытия Церкви, есть длящееся Таинство веры, и его живой вектор направлен в вечность. Алексеев ничего не доказывает, ничего не декларирует. Он просто показывает – и размышляет. Мы наивно думаем, что сами распоряжаемся своей судьбой. Нет! Всё, все наши деяния, все устремления и поступки, все выборы и решения, все миссии и осуществления – всё в руках Господа. И, когда человек поймёт непреложность этого Закона, он начнёт новую жизнь. Она рядом. Она – с нами.

Более того: она внутри нас.

Таков феномен Царствия Божия: оно живо внутри нас.

"(…) – «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, а то, что выходит из уст…» Ты, главное, сам не гадь и не искушай других. За тех, кто не ведает, что творит, Господь с нас не спросит, а вот за наши дела ответ будем держать однозначно. (…)".

Книга Алексеева густонаселённая. И автор превосходно справляется с этим многоликим хором, с многоглавым Протеем общества. Персонажи контрастны, в открытую конфронтируют, насквозь видно и друзей, и врагов, не все изображённые читателю близки, не все вызывают симпатию и безоговорочное принятие. Людское море безгранично, и плещет в берега вечности то ласковым, умиротворяющим прибоем, то всё сметающей на своём пути бурей. Земная жизнь не обходится без криков, без жертв, без крови. Без войны. И той, что ведётся огнём и железом, и духовной брани. Зададим себе вопрос: а как же слово Христово, Который всякой земной твари проповедовал свет и любовь?

Много в стране социальных слоёв. Много социальных страт, и люди внутри них связаны разными видами общности: профессиональной, эмоциональной, экономической, чувственной, культурной, но превыше всего, мы понимаем это при чтении книги, находится общность духовная. Духовное родство. И да, оно пребывает внутри Церкви, внутри храма, дома Божия, внутри всей, совокупно, русской Православной культуры.

"(…) С каждой Исповедью, с каждым Причастием на душе становилось всё легче и светлее. Я только успевал составлять тексты-воспоминания из своих былых похождений и нести эти рукописные покаяния к батюшке. Когда же ближе к концу декабря впервые соборовался, то в памяти и вовсе всплыло столько всего, что я до самого утра только и успевал фиксировать это на бумаге. Казалось, это таинство, именуемое Елеосвящением, подобно генеральной уборке, вымыло из труднодоступных уголков души весь тот сор и всю грязь, что скопились и уютно слежались там. После того, как следующим вечером отец Виктор снял с моей головы епитрахиль, мне показалось, что где-то изнутри сковырнули не один десяток болячек. Они ныли и саднили аж до самого утра. До конца Литургии, до Причастия. (…)".

Так полифоничность романа, сделав круг, возвращается к основному нравственному посылу, к нравственным истокам. И это есть живая вода Христова учения. А она пребывает – и пребудет – живою водой для всего народа русского. Это ли не чудо? Это ли не счастье?

"(…) Ибо слова Спасителя: «Нет больше той любви, если кто положит свою душу за други

своя» – из пятнадцатой главы Евангелия от Иоанна, не раз слышанные раньше, теперь обрели для меня совсем иной смысл.

Теперь многое, что казалось неясным, неразрешимым, стало понятным. Это было сродни тому, когда заблудишься в лесу и не представляешь, в какую сторону тебе выбираться. Но вдруг какая-то сила поднимает тебя над верхушками деревьев в горнюю высь, и ты видишь, что совсем недалеко – деревня, и надо лишь пройти пару километров прямо по солнцу. И этой силой была Церковь. (…)".

Пламя памяти

О повести Анатолия Григорьевича Байбородина "Дрова"

Сибирь, мощная земля. Здесь горы и воды дышат древним Космосом. Живущий в Сибири понимает, с благодарностью вбирает и любит её беспредельную, Божию силу. Сибирские звёзды, ночами всходящие над тайгой, над широкою гладью Байкала, – глаза Времени, что строго, упованно, неотрывно смотрит на нас, в нас. Во глубину наших сердец, порой устало, легкомысленно или грешно забывающих, что есть на свете живые, неимоверно далёкие звёзды, и они отражаются в близёхонькой, подлунно блестящей, такой бездонной байкальской воде. Да это и не вода даже. А скатерть на совместном пире Господа и человека. Накрыт стол. Поклонись низко. Надо успеть воздать хвалу. Надо – СПЕТЬ.