вновь кружит листва.
Дуб, берёза, клён
испокон веков
кроной бьют поклон.
Зимний ждут покров.
Груз стряхнули с плеч,
на молитву став –
у деревьев-свеч
есть такой устав.
Вновь кружит листва.
кланяясь земле.
После Покрова
переход к зиме.
«У деревьев-свеч / Есть такой устав…».
И деревья стоят на молитве! И горят, горят в осенней хмари, в серых ветреных сумерках их золотые свечи! Значит, вся родимая земля – храм. Всё широкое и глубокое, мерное и неостановимое дыхание природы – храмина святая, и осознать это – радость, и почувствовать это – праздник, и возлюбить этот предвечный храм – Путь, что проходит, веруя, каждый из нас.
И это сравнение природы с храмом у Николая Головкина – не только мотивы древнего пантеизма; это полное погружение души, любящей родную землю во всех её проявлениях, в Православное, храмовое чувство всей, в совокупности, родной природы. И слишком просто было бы списать подобную поэтическую музыку на вспышки образного мышления автора, на простой перенос Православной символики в тончайшую пейзажную лирику. Это полнокровное и всеобъемлющее МIРООЩУЩЕНИЕ, а оно есть уже философская категория, и слово, Логос, здесь становится попыткой создать авторскую философию, проникнутую святостью Православия, авторскую поэтику, пропитанную радостью жить, великой печалью неизбежной смерти и грядущим счастьем праздничного, победного Воскресения, знаменующего собой апофеоз земного нашего существования.
«Смерть, где твоё жало? Ад, где твоя победа?..».
***
Поэт не только празднует. Да, душа его, как и любовь, по Апостолу Павлу, «всего надеется, всё переносит» (Первое послание к Коринфянам, г. 13, стих 7). Но поэт и отчаивается. И встаёт на краю пропасти. И горько плачет.
А плачет он – словами. Ибо только в слова он может перелить сполна своё горе.
Какой поэт не плакал, не рыдал в стихах! Иной раз – даже взахлёб.
А кто-то стоит молча – и плачет молча.
И слова, в кои облекается это смиренное молчание, – сами вытекают из молчания и опять втекают в него, сохраняя тайну, приглашая горе разделить и понять, боль – к сердцу прижать; горе, так бывает, единит людей более, чем веселье. И совместное преодоление горя – не только выход из гнетущего одиночества, не только надежда на чьё-то искреннее сочувствие, но и трансформация личной боли в безмерную радость творчества. Так Бах писал свою «Пассакалью»; Бетховен – Девятую симфонию; Чайковский – Шестую, последнюю симфонию свою, где трагедия УХОДА в Мiръ Иной сопряжена с предвечным СЧАСТЬЕМ музыкального, объёмного звучания Мiроздания:
Словно слёзы, слова катились.
От отчаянья и родились.
Если выслушать – полегчает:
Нас участье чьё-то смягчает.
Вместе – в горе, в обиде – вместе,
Коль попросят вас… Так – не лезьте.
В души дверь открывают сами.
Загляните в них меж делами.
Посидите час… пусть не с другом –
С человеком, чей мир поруган,
С человеком, что был на грани…
Вы его сохранили с нами.
***
Бессмертие.
Рядом ли оно с отчаянием? Или – рядом с ликованием?
Бессмертие.
Думаем о нём в неотвязном, скорбном контексте смерти.
Бессмертие…
Страшный Суд грядёт, и кости оденутся плотию. И ответят люди за все свои деяния, совершённые на земле.
Восстанут из могил герои и пророки. Богатые и нищие. Святые и подлецы. Праведники и грешники. И всякого Господь будет судить священным Судом Своим.
А поэт? Где его драгоценность? Его сокровище?..
Огонь строк. Пыланье слов. Смирение молитвы. Красота природы.
И вот оно, главное: ты еси ПРОДОЛЖЕНИЕ.
Продолжение предков. Тех, кто тебя родил.
Тех, кто тебя звал из довременной тьмы на Свет Божий – и подарил тебе, рождённому, неизбывную любовь к Свету; ко всему сущему; к людям; к Господу Богу.
Николай Алексеевич Головкин поёт на земле свою песню.
Это только его песня. Услышьте её, люди!
И люди – слышат.
…и это не только его песня, его голос. Этот голос соткан из множества голосов, это – голосом поэта – говорит его родной народ: шёпотом молитвы и грозой войны, лепетом дитяти и торжеством праздника, плачем горя и мелодией неумирающей – бессмертной! – любви.
Звучат во мне стихи, не умолкая.
Мне дорог полюбившийся мотив.
Кого-то на земле я продолжаю.
Продолжусь ль я, когда не буду жив?
Мой лучший стих, ты песней лебединой
Взлетишь ль в прощальный миг под облака?
Но тело и душа пока едины –
Не создана последняя строка.
И я небытие, глядишь, нарушу:
В поэте возродится пусть поэт.
Уж нет того, наследую чью душу.
Но что душе бессмертной дымка лет?! (…)
Свет подвига
