Елена Кисель – Боги (страница 15)
Поэтому, победив (кто сомневался, вообще?), покровитель искусств пресек любые другие вызовы на состязания. Он попросту приказал содрать с живого противника кожу.
После этого желающих соревноваться с Апполоном и правда больше не оказалось. А шкурку гордого сатира повесили в гроте во Фригии. Аэды говорят, она имела тенденцию радостно отплясывать при звуках флейты. Если же возле грота играли на кифаре, то кожа Марсия совершала такие телодвижения… что аэды тут благоразумно молчат.
36. Отчего так в Элладе растенья шумят…
Любой захудалый справочник по природе Греции вас просветит, что растительности в Элладе было, что называется, завались. С первого взгляда такое изобилие казалось удивительным: войны идут, овцы с козами пасутся, тифоны всякие леса палят…
А вот если прищуриться и вглядеться – то ничего удивительного в разнообразии флоры нет: боги не скупились на пополнение растительного мира. Причем, новые виды выводились не путем тщательной селекции, а путем превращения в дерево или травку кого-нибудь смертного или полубожественного.
Самым затасканным примером в длинной веренице назовем Дафну, которая стала лавром из-за Аполлона.
Нехорошие флюиды над головой бедной нимфы начали сгущаться, когда сын Афродиты, Эрот попросил у Аполлона стрельнуть из лука. В ответ высокомерный блондин выдал божку любви целый набор фраз о том, что «лук младенцу не игрушка», «сопли подбери и крылья подрасти», «пацанчик, ты посмотри на себя, тебе идет размер мини». Отправленный играть со своим луком в песочек, Эрот здорово разозлился и решил показать, что его стрелы – ого-го, пострашнее, чем у Аполлона.
Казалось бы – чего уж проще? Одна стрела – и блондинистый лучник признается в любви Гекате, Ехидне или еще какому-нибудь чудищу (к большому удовольствию чудища и шоку всего Олимпа). Но Эрот фантазией Аида не обладал. Потому влюбил Аполлона в нимфу Дафну, а ей в сердце послал стрелу, отвращающую любовь.
В результате больше всех пострадала, конечно, Дафна. Увидев Аполлона, несущегося на нее со скоростью и грацией колесницы и вопящего что-то вроде: «А-а-а-а, любимая, давай сольемся воедино!!» – нимфа, натурально, прониклась и обратилась в бегство, тоже выкрикивая не очень внятно: «Я не люблю блондинов! Отвали, постылы-ы-ы-ый!»
Но часика через два поняла, что в беге на длинные дистанции Аполлон все же ее сделает. Добежав до реки своего отца Пенея, нимфа возопила к папе с просьбой избавить от домогательств.
Пеней, который, надо полагать, был большим оригиналом, превратил дочку в лавр – о который тут же смачно стукнулся не успевший затормозить Аполлон.
– Дерево, – порядочно удивился он. – Вот так штука. Хм, ну, не подруга – так хоть веночек будет!
Громко скорбя о Дафне, он сплел веночек, возложил себе его на волосу, пообещал помнить… и отправился на поиски Эрота с мыслями о жуткой мести.
Что там свершилось с Эротом – достоверно неизвестно (очень может быть, что крылья его поредели), а только шуток он своих не бросил и влюбил в другую нимфу – Сирингу не кого-нибудь, а Пана.
В принципе, это было все равно что влюбить Аполлона в Ехидну – ну, только наоборот. Сиринга была, можно сказать, двойником Артемиды: такая же гордая, такая же красивая, любит мужскую одежду и охотиться. А Пан (да-да, это тот, который своим криком в Титаномахии распугал войска Крона) – был рогатым, страшным и с копытами. Может, конечно, он еще был с доброй душой… но Сиринга разбираться не стала: только увидев душевно бегущего на нее Пана, она потеряла весь свой охотничий пыл, произнесла «Мать Гея, ну и рожа!», уронила лук и показала высокий класс спринта.
А дальше все уже было традиционно: впереди река, позади – Пан с копытами, рогами, объятиями и доброй душой… Просьба к богу реки… бабах – новый вид флоры в нашем справочнике: на этот раз тростник.
Объятия Пана пришлись уже на злорадно шелестящие стебли. Козлоногий, опять же, не растерялся, громко поскорбел и быстренько соорудил себе свирель из нового материала.
Оно и ясно – играть на свирели гораздо приятнее, чем криками войска распугивать.
Но особо отличилась в пополнении флоры подземная пара Владык – Аид и Персефона.
Как известно, первая возлюбленная Аида, она же нереида Левка, стала серебристым тополем. Как такое случилось – аэды предполагать не рискуют, отделываясь невнятными версиями, что вот, она последовала за ним в подземный мир, а когда пришел ее срок смерти – он обратил ее в тополь… Но мы-то знаем, что Владыка, не освоившийся толком с новыми силами, плюс его характер, плюс какая-нибудь семейная ссора – и в результате…
– Ты тупа настолько, что ты… просто дерево!! Э-эй, Левка?! Хватит придуриваться, давай… того, обратно… Ты что – реально дерево?! Ахахахахаха…
…через очень, очень продолжительное время…
– О, кстати, новый сорт. Деметра обзавидуется. Интересно, а если рассадить?
С тех пор в подземном царстве росли тополя.
Вскоре после этого Аид женился на Персефоне и думать забыл о растениеводстве – пока ему как-то раз не вздумалось сходить налево.
Вообще-то царя подземного можно понять. Раз уж жена спускается только на четыре месяца из двенадцати – поневоле почувствуешь недостаток женского внимания.
Дефицит любви Аид принялся восполнять с нимфой Минтой (по прозвищу Коцитида, потому что жила у Коцита). И, конечно, не был бы собой, если бы не спалился перед женой…
Семейных сцен Персефона, впрочем, устраивать не стала. Она просто перекинула нимфу в мяту и растоптала ее ногами. А потом, надо думать, доложила мужу и…
– В травку?! Правда – в травку?! … нет, мы все-таки идеально друг другу подходим, да-а…
Но мяту в своем мире Аид все-таки сажать не стал.
Из непроверенных источников
37. Лютики-цветочки…
Боги Греции подарили нам не только источники мятных конфет, лаврового листа, тростниковой мебели и… аллергии на тополиный пух (Аид в своем стиле). Они еще пополнили букеты и цветочные гербарии.
Таким эстетизмом в основном страдали Аполлон и Афродита.
У Аполлона, например, как-то завелся любовник Гиацинт – сын царя Спарты. Цензурированные источники с радостью опишут вам, что друзья день-деньской занимались то метанием дисков, то охотой, а то «развлекались гимнастикой». Понятия не имеем, что за гимнастику имеют в виду целомудренные источники, но вот диски Аполлон и Гиацинт действительно метали (в свободное от гимнастики время, наверное).
И вот как-то раз диск, брошенный Аполлоном, полетел слишком высоко и далеко, а Гиацинт почему-то побежал его ловить (как собачка за тарелочкой фрисби) – и таки поймал все-таки, но только головой.
Аполлон, который, кроме всего прочего, был еще богом врачевания, почему-то очень растерялся, обнял Гиацинта и принялся причитать:
– А-а, с полным черепом ты был такой красиииивый! А-а, с кем же я буду теперь заниматься гимнасти-и-икой…
Под конец Танат сжалился избавил юношу от ужасных мук: Гиацинт испустил дух на руках безутешного Аполлона.
Чтобы как-то утешиться, тот вырастил на крови любовника прекрасный цветок – опять же, и с похоронами возиться не надо…
Если Аполлон руководствовался вполне практическими соображениями «где бы спрятать тело», то Афродита всего лишь выполняла долг.
Потому что Нарцисс, сын речного бога и нимфы, был сволочью. Классической такой, зазнаистой и самолюбивой. Но зато и с модельной же внешностью, а потому нимфы за ним бегали толпами – и толпами же от него отваливались, разобиженные и несчастные.
Больше всего не повезло нимфе Эхо – наверное, потому что ее прокляла Гера, и нимфа с тех пор могла только повторять слова. Через это объяснения у них с Нарциссом не получилось, получилось…
– Эгей, кто здесь?
– Здесь… здесь…
– Иди сюда!
– Сюда… сюда…
– Что ты за мной повторяешь?! Ты что – дура?
Нимфа не смогла не повторить последнее слово с утвердительными интонациями… Нарцисс резюмировал, что «ага, видно» – и пошел своим путем, разбивать сердца.
Под конец какая-то нимфа с особенно разбитым сердцем все же прокляла Нарцисса: «А чтоб ты мучился, как мы!»
Афродита вовремя щелкнула пальцами: хоп – и Нарцисс безнадежно влюбился в собственное отражение в воде.
Что и дошло до него не сразу.
Несколько дней красавец стоически признавался отражению в любви и пытался его облобызать (нимфы, надо думать, радовались комедии из леса). В конце концов, страшная мысль все же осенила Нарцисса… и тут опять во всей красе проявился недостаток мозга. От отражения юноша никуда не ушел, день деньской повторяя: «Ути, какие глазки, ути, какие губки, ути, как я тебя люблю!». При этом он случайно забыл, что между комплиментами надо бы еще и есть – и тихо помер, то ли от голода, то ли от неразделенного чувства.