Елена Кисель – Боги (страница 16)

Нимфа Эхо скорбела, остальные скорбели настолько, что решили Нарцисса поглубже закопать. Но им не удалось даже этого, потому что на его месте уже вырос одноименный цветок.

Из непроверенных источников

Подземные слухи врут, что Танат очень обижался из-за всех этих превращений: «В цветочки их… в деревья… я прилетаю на вызов…и мне что своим мечом – листья рубить или лепестки вместо прядей обрезать?!». А Гипнос иногда добавлял, что «Еще можно корешки окучивать».

38. Агрессивная агрономия

Кое-кто в приступе наивности утверждает, что Деметра была исключительно мирной богиней: не совалась на Олимп, дарила народу плодородие и любовалась дочкой-Персефоной. А что в свободное время она устраивала голод и недород от тоски по дочери, совала младенцев в печь и кушала человеческое мяско (об этом ниже) – так каждый имеет право на свои маленькие слабости.

Но мы скажем все-таки правдивее: Деметра была дочкой Крона и тещей Аида. То есть, желание карать у нее было в крови. С той разницей, что она предпочитала почему-то пополнять не флору Эллады (пфе, и так с растениями круглый год!), а фауну.

Например, оскорбившего ее мальчика Деметра перекинула в зеленую ящерицу. А садовника Аида Аксалафа, который свидетельствовал о том, что Персефона съела гранатовые зернышки, – в сыча.

Но больше всего теща своего подземного брата отличилась в истории о Триптолеме и Линхе.

Триптолем был сыном царя Элевсина и первым агрономом в истории. Деметра научила его пахать, надавала семян пшеницы – и отправила учить народ земледелию. Неизвестно, в радость ли царевичу было ходить за плугом и выступать сеятелем – но благоразумный Триптолем выполнял поручение честно и, вроде бы, даже втянулся. Запахав для начала весь Элевсин вдоль и поперек, он подался на просторы Эллады, а потом и вовсе отправился поднимать целину в другие страны – заметим, на чудесной колеснице, запряженной крылатыми змеями.

Народ в других странах ничего против не имел и оказывал странному агроному почести (во-первых – сеять научит, во-вторых, вы его упряжку видели? Хотите его прогнать?!). Но вот Триптолем доехал до скифов – и столкнулся с неэлладским менталитетом. Царю Линху понравилось пахать. Ему понравилось пахать настолько, что он решил сделаться из царя скифов агрономом мира всея. Для выполнения хитромудрого плана требовалось всего ничего: убить Триптолема.

Одного не учел скифский царь: Деметра бдила за любимчиком. Богиня пристально следила, как ночью Линх крадется к ложу спящего Триптолема, вознося зловещий кинжал… подождала, пока кинжал будет вознесен… (чтобы уж наверняка). И в эту самую секунду превратила злобного царя в дикую рысь.

Спасение удалось на славу: вместо того, чтобы пробудиться и узреть над головой кинжал, Триптолем пробудился и увидел офигевшего Линха-рысь. Надо полагать, встреча была фееричной…

Подробности встречи (вроде долгой погони по спальне, швыряния в рысь предметов быта, воплей и воззваний к Деметре, появления разозленной Деметры, новой долгой погони, теперь уже коллективной) мифы стыдливо опускают. Известно только, что Линха в конце концов отпинали в леса, а Триптолем продолжил свои агрономические труды на благо Деметры и мира.

Надо полагать, от заикания, вызванного чудесным спасением, он со временем тоже избавился.

39. Наточил я свой топор…

От мирной и милой Деметры прилетело и царю Фессалии, Эрисихтону. Правда, ему уже за другое и по-другому.

Эрисихтон страдал частой болезнью элладских царей – навязчивой идеей. С какой-то радости ему непременно втемяшилось срубить столетний священный дуб в роще Деметры. Очень может быть, что царь втихомолку увлекался рубкой деревьев и время от времени устраивал для себя царственный лесоповал. То есть, столетний дуб для Эрисихтона был все равно что для Зевса – очень красивая нимфа или для Гефеста – новый набор кузнечных инструментов (помешательство вплоть до эротических снов и обильного слюноотделения).

Надо сказать, Эрисихтон вообще не очень почитал богов, а Деметру – в особенности, так что вскорости навострил топор и радостно побежал рубить деревце в рощу.

Намеки, что, мол, сублимировать неудачи в личной жизни не с топором надобно, царь пропустил. Слуга, который осмелился что-то вякнуть о живущей в дубе дриаде-любимице Деметры, доизложил мысль уже в царстве Аида…

– Да если б это была б сама Деметра – я б и ее срубил! – выдал царь с претензией на историчность, после чего взялся за топор – и полетели щепки.

Рубка проходила с эффектами хоррора типа кровотечения из коры (дриада же!), но царя такие мелочи не волновали, он работал со скоростью средней бензопилы и за несколько часов дуб таки «уговорил». Прибежавшие дриады обнаружили пенек и довольного Эрисихтона, восскорбели на то и на другое и наябедничали Деметре.

Деметра, не желая запускать в леса еще одну маньячную рысь, решила действовать осмотрительнее. Она послала одну из дриад за богиней голода.

Богиня голода отыскалась, разумеется в горах Кавказа (да, правда, где ей еще жить?!) и была растрепана, худа и носата. По приказу Деметры она заявилась к Эрисихтону, поприветствовала его коротким: «Вах… огрэбешь, да?» – и вдохнула ему неутолимый голод (по более приземленной версии – заразила божественными глистами).

Эрисихтону резко стало не до вырубки лесов. У него появилась новая навязчивая идея «чем больше жрешь – тем больше хочется». За короткое время беспросветкой жрачки состояние царя ушло на ветер, а единственная дочь – и та оказалась проданной в рабство. Дочка, правда, получила от Посейдона дар принимать любой облик, а потому из рабства регулярно сбегала: то птицей, то лошадкой, то коровой. И возвращалась к папе, который опять продавал ее в рабство (можно было подумать, что дочь дура… а на самом деле она вот так успела нехило попутешествовать и свет повидать).

Под конец Эрисихтон начал потихоньку заниматься самоедством… в прямом смысле. И, разумеется, помер от такой практики в ужасных муках.

Из непроверенных источников

Некоторые подземные болтуны передают, что Аид, встретив Эрисихтона под землей, заметил:

– Ну, идею насчет того, чтобы Деметру… топором – это я понимаю и одобряю… но еды ты таки не получишь.

40. Откуда берутся Адонисы

Сколь бы ни был увлекателен вынос богами непочтительных смертных, все же когда сцеплялись сами боги, в особенности – богини, это еще интереснее. Интриги, пакости и изобретательные подставы лились рекой – куда там мексиканским сериалам!

История Адониса, кстати сказать, началась вполне в традициях этого самого сериала. Некая царевна Смирна внезапно зазналась и объявила, что дочь ее красивее самой Афродиты. Гремучий коктейль «имбецильность + неумение держать язык за зубами» дал привычные результаты: Афродита обиделась (ТАК на нее батон еще ни разу не крошили!) и послала к строптивой царевне Эрота с приказом влюбить ее во что-нибудь чудовищное. Пока божок любви перебирал в уме названия монстров, ему случайно на глаза попался отец Смирны… «Уй, ну и рожа! – содрогнулся посланец Афродиты. – Ну, хоть далеко ходить не надо», – и извлек из колчана соответствующую стрелу.

Смирна оказалась девушкой решительной. Влюбившись в папу, она возжелала быть поближе к объекту страсти, а потому спаивала оный двенадцать дней и, соответственно, двенадцать дней по ночам достигала желаемого. На тринадцатый день спиртное впрок не пошло, печень царя воспротивилась насилью и в приступе острой «белочки» он схватился за меч.

Афродита, конечно, не могла пропустить веселья. Смирна, объятая страстной любовью к отцу, и сам отец, объятый не менее страстным желанием прибить блудницу на месте, бегали по дворцу, визжали дуэтом, пугали слуг и вообще, всячески радовали тонкую натуру богини любви. Правда, со временем становилось все очевиднее, что царь, желающий оборонять от дочери честь и печень, бежит все-таки быстрее.

«Сейчас прольется чья-то кровь, сейчаааас…» – поняла Афродита. Дурную царевну срочно надо было спасать: в планах у богини не было мочилова, да и кишки на полу дворца смотрятся жуть как неэстетично.

Привычный вариант напросился сам собой: Смирна сходу стала деревом. Подбежавший папа, не разобравшись, рубанул по стволу – и из ствола внезапно вывалился младенец.

Деморализованный царь с пронзительным воплем «Глюки!!!» ускакал искать снадобье для печени и головы, а Афродита посмотрела на младенчика и внезапно прониклась: «Ути, до чего хорошенький! Ути, какой перспективненький! Себе бы оставить!»

Себе оставлять дитяти Афродита все же не решилась (муж, любовник, общая атмосфера Олимпа, нафиг-нафиг). А потому упаковала ребенка в ларец и передала менее занятой Персефоне – с обещанием заплатить за передержку ценной вещи. Наив Афродиты, думавшей, что Персефона в ларец не будет заглядывать, был более чем удивителен…

Супружница подземного Владыки распотрошила шкатулочку, тоже оценила перспективность ребеночка, отнесла его в свой дворец, да и вырастила там. А вырастив, использовала по назначению: в качестве любовника.

Афродите, явившейся за своим, был явлен изящный шиш и «ну уж нет, я растила – я и пользоваться буду».