Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 9)

— О, моя дорогая Флавия! — продолжала она. — Если ты не жалеешь себя, то подумай, по крайней мере, о твоих детях. Подумай, какой позор их ожидает, когда все узнают, что их мать — христианка.

Слыша эти увещания, Флавия, как любящая мать с минуту не могла произнести ни слова. Но когда она подавила в себе душевное волнение и набралась сил, то заговорила голосом, в котором ясно слышалась тяжелая внутренняя борьба.

— Я меньше всего думала о себе... Все мои мысли были около них, — моем милом Фламиниусе и моих дорогих детях... А между тем из сердца моего никогда не выходил Спаситель, Который умер для того, чтобы спасти их и меня. Подумай только, Сисидона, Он умер, чтобы спасти всех нас: и тебя, и меня, и Фламиниуса, и мою маленькую Фламину, и моего крошку Кассиуса, и всех людей вообще, хотя об этом никто из нас до сих пор не знал и о смерти Его не скорбел... Как же я могу не любить Его и не рассказывать вам о Его любви?

— Ты бесполезно расточаешь мне эти бессмысленные слова! — возразила Сисидона. — И я уверена, что Фламиниус посмотрит на твои затеи такими же глазами, какими смотрю и я. Поэтому советую тебе от души — раз и навсегда забыть те глупые россказни, которыми тебя так ослепили эти ненавистные христиане. Умоляю тебя: избавь твоего мужа от стыда и горя, которые ты можешь причинить ему признанием, что ты присоединилась к секте беспутных христиан...

Флавия удивленно взглянула на сестру. Слова Сисидоны так жестоко, так холодно и бессердечно звучали в ее ушах, что она не хотела верить, что это говорит ее добрая, искренне любящая ее сестра.

— Повторяю тебе, Сисидона, что как только приедет Фламиниус, я тотчас же сообщу ему обо всем сама и ни йоты не утаю от него, — сказала решительнее Флавия, в душе которой страх у ступил место полному спокойствию с той минуты, как она открылась сестре.

— Если ты сама не чувствуешь к себе ни малейшей жалости, то да смилостивятся над тобою боги!.. — проговорила Сисидона, тяжело вздохнув, и быстро удалилась из комнаты сестры.

С поникшей головой Флавия тихо направилась к своей постели и, медленно раздевшись, улеглась... Но, как и следовало ожидать, сон ни на минуту не смежал ее глаз, и она провела томительно бессонную ночь.

Она прекрасно сознавала, что Сисидона нисколько не преувеличивала последствий от ее признания Фламиниусу. Тем не менее она твердо решила сделать этот роковой шаг, и чем скорее, тем лучше, даже если бы сердце ее перестало работать от того горя, которое она могла причинить одному из самых дорогих и верных ей людей.

Одно ей делалось все яснее при всех ее душевных страданиях: что теперь уже она не может и не смеет сойти с этого узкого пути, по которому пошла, если бы даже этот путь привел ее к преждевременной могиле.

— О, какими терниями усеян путь, ведущий в Царствие Небесное! — прошептала она. — А между тем, что такое мои страдания в сравнении с тем, что выносят другие христиане ради Его Имени?!

Хотя она не имела еще ни малейшего понятия о том, какой тяжелый, полный душевных страданий путь ей предстоял впереди, но она чувствовала, как нелегко будет нести предназначенный ей крест Христов, пока, наконец, она достигнет венца славы!..

Какая это была ужасная, длинная без конца ночь!..

***

Несколько дней спустя Фламиниус вернулся из Лориума. Так как ему сразу же бросилось в глаза, что в доме что-то произошло в его отсутствие, то он с тревогой осведомился о детях.

Флавия успокоила его, сказав, что дети здоровы и все время с нетерпением ожидали его приезда.

Да и она сама так сердечно обрадовалась возвращению мужа, что в момент его появления даже забыла о предстоящей ей тяжелой исповеди пред ним.

— А ты, моя дорогая Флавия! Здорова ли ты? — нежно спросил Фламиниус. — Я слыхал, что ты не была на празднестве императрицы...

Флавия смущенно покраснела.

— Я не была на этом торжестве потому... Потому, что я была в другом месте... — медленно, едва слышно, ответила она, точно кто-то сдавливал ей горло.

При этом ответе Фламиниус с удивлением взглянул на нее.

— В другом месте? — повторил он с тревогою в голосе. — Объясни, Флавия, что это за место, которое ты не хочешь мне назвать? — продолжал он уже не тем ласковым тоном, каким он имел обыкновение говорить с нею.

Флавия как-то бессильно опустилась на подушку у его ног и положила свою голову ему на колени.

— Я тебе все скажу, Фламиниус, — дрожащим голосом ответила она, — только имей терпение...

— О, Фламиниус, сжалься над твоей бедной Флавией! — добавила она умоляюще, закрывая лицо руками и тихо плача.

Удивленный муж едва верил своим ушам.

— Римская матрона просит своего мужа сжалиться над нею? — вскрикнул он в изумлении.

Склонившись над Флавией и осторожно положив свои руки на ее голову, он прибавил ласковым тоном:

— Ты, наверно, больна, милая Флавия... Твое сострадательное сердце не может спокойно относиться к известиям о бедствиях, постигших за последнее время римлян, живущих вблизи Тибра. Но, дорогая моя, будь веселее: бедные имеют в лице Марка Аврелия не только императора, но и друга и отца.

— Хотя я много думала об этих бедствиях, Фламиниус, но я думала также и о многом другом, — ответила она боязливо. — Верь мне, что многие в нашем положении беднее тех, которых мы считаем наибеднейшими...

— Помнишь ты тех христиан, — продолжала она едва слышно, — которые были брошены на растерзание львам? Хотя мы их и считали негодными людьми, но они принадлежали к благороднейшим, наилучшим людям Рима...

Уже при первых словах напоминания о христианах Фламиниус отдернул свои руки от головы Флавии, и когда она умолкла, он спросил ее строгим тоном:

— С кем ты беседовала об этих ужасных, отвратительных отступниках?

— Я познала истину, которая учит их любить ненавидящих их, — уклончиво ответила Флавия.

Произнося эти слова, она старалась не глядеть на мужа, чтобы не видеть, какое впечатление произвели на него ее слова. Но и не глядя на него, она чувствовала, какой ужас выражался на лице беспредельно любящего ее мужа. А он, между тем, молча сидел, судорожно сжимая губы, как бы желая задержать готовый вырваться наружу звук, который мог выдать его внутреннюю борьбу.

Со скрещенными на груди руками, без малейшей тени участия, выслушал он то, что Флавия несколько дней тому назад говорила своей сестре. Когда же она, наконец, решилась взглянуть на горячо любимого мужа, искаженное лицо его выражало неподдельный ужас.

Бросившись к нему на грудь, Флавия, глубоко потрясенная его видом, вскрикнула в отчаянии:

— О, мой дорогой Фламиниус, как христианка я буду еще больше, еще сильнее любить тебя!.. Отныне я буду тебе еще более преданной, любящей женою, чем была до сих пор!

Мягко, но решительно отстранил Фламиниус от себя жену, произнеся совершенно упавшим, слегка дрожавшим голосом:

— У меня нет более жены!.. Моя Флавия не была христианкой... Она была благородная римлянка...

С этими словами он встал со своего места и твердой поступью вышел из комнаты, оставив Флавию в состоянии, не поддающемся описанию.

Сколько времени пробыла она здесь и как добралась до своей комнаты, она и сама не могла дать себе отчета в этом. Когда же вскоре вошла к ней рабыня ее Нериса, чтобы приготовить ей ванну, она нашла свою госпожу распростертой на кровати, с которой она не в состоянии была даже приподняться.

Нериса легко догадалась о случившемся в доме и, прикладывая холодные компрессы к пылавшей голове своей доброй госпожи, как могла, утешала страдалицу.

— Благородный Фламиниус сжалится над моей доброй госпожой... — говорила она ей. — Господь внушит ему добрые мысли и направит его на путь истинный... Он и сам также сделается христианином...

Флавия тяжело вздохнула.

— Я очень слаба, — сказала она грустно. — Я иногда даже боюсь, что отрекусь от моего Господа и Спасителя!

— Именно для слабых всегда открыто сердце Господне, и Он во всякое время готов оказать им поддержку, — утешала ее Нериса. — Именно для слабых, убогих и угнетенных сошел на землю Иисус Христос, чтобы Своим примером показать им, с каким терпением и кротостью должны они переносить испытания Господни. А для вразумления их Он творил и будет творить великие чудеса.

В то время каждый христианин глубоко верил, что Иисус Христос всегда пребывал среди Своих последователей, готовый поддержать в трудную минуту искушаемого, поэтому и Нериса нисколько не тревожилась относительно твердости веры своей госпожи. Она была даже уверена в том, что и ее господин со всей остальной семьею обратится в христианство.

Мало-помалу Флавия успокоилась и после некоторого сравнительного отдыха она почувствовала себя настолько хорошо, что решила выйти в столовую к ужину.

Хотя в столовой кушанья уже были поданы, к ее удивлению, к столу вышла только одна Сисидона, которая на вопрос Флавии, где Фламиниус, коротко и сухо ответила, что Фламиниус отправился к императору.

В продолжение всего ужина сестры не обменялись больше ни одним словом. В присутствии прислуживающих рабов ни одна из них не решилась завести разговор о мучительном для них обеих вопросе: какое действие произвело на Фламиниуса признание Флавии. Но как только сестры остались одни, Флавия, желая нарушить томительное молчание, объявила Сисидоне, что Фламиниусу все уже известно.