Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 8)

— О, Сисидона, не делай этого!

Сисидона гордо вытянулась во весь рост, откинула голову назад и с какой-то беспощадностью возразила:

— Ни одна уважающая себя римская матрона12 не побоится сообщить мужу или сестре о своих посещениях!

— И Фламиниус, и ты, оба вы узнаете все, — с запальчивостью сказала притесняемая Флавия, самолюбие которой было уязвлено. — Но только не сегодня! Молю тебя, пощади меня только на сегодня!..

— Я не требую, чтобы ты посвящала меня в свои тайны, — ответила раздраженно младшая сестра. — Но ты должна понять, что я не могу скрывать того, что знаю, и становиться как бы твоей соучастницей, не зная, где ты была и что делала...

— Ты, значит, хочешь донести Фламиниусу, что я, вместо того чтобы присутствовать на празднестве во дворце, находилась в другом месте? — спросила испуганно Флавия.

— Во всяком случае, муж твой должен будет узнать об этом, как только вернется с императором из Лориума13, — упрямо ответила Сисидона.

При этой вторичной угрозе Флавия, точно подкошенная, опустилась на стоявшее рядом кресло. Из груди ее вырвался сдавленный стон. Закрыв лицо обеими руками, она с отчаянием прошептала бледными губами:

— О, Сисидона, если бы ты знала, какое горе ты причинишь мне этим!

— Этого я вовсе не хочу сделать, Флавия. Наоборот, я бы хотела оградить тебя от каких бы то ни было неприятностей, — ответила Сисидона мягким тоном. — Но если ты не можешь мне сказать, где ты была сегодня, то будь хоть с Фламиниусом откровенна...

— Я не могу еще на это решиться, — отрицательно мотая головой, проговорила Флавия, — но при случае я хочу, и я должна буду сделать это, Сисидона.

— Скажи, сестра, — добавила она поспешно, — ты не выдашь меня, если я тебе во всем сознаюсь?

— Этого я тебе обещать не могу, — взволнованно отвечала Сисидона, и, бросившись к сестре, она обняла ее за шею и проговорила сквозь рыдания:

— Флавия, ты знаешь, как искренно я тебя люблю. Твой Фламиниус считает тебя за самую нравственную, самую благороднейшую матрону во всем городе. Ты — сестра моя, и я уверена, что ты не сделала ничего такого, что могло бы опозорить наше имя...

Флавия улыбнулась и сказала сквозь слезы:

— Не сомневайся в этом, моя глупая сестрица! Сердце мое принадлежит только моему милому Фламиниycy, моим дорогим детям и единственной, верной сестре!

— Так почему же ты боишься открыть своему мужу, где ты была? — снова допытывалась Сисидона.

Чтобы избежать прямого ответа на этот вопрос, Флавия быстро проговорила:

— Садись здесь, Сисидона, я хочу рассказать тебе одну историю.

При этом она притянула младшую сестру к креслу, схватила ее руку и начала:

— Ты, наверно, сестра, не забыла того последнего зрелища в Колизее, на котором мы присутствовали?

— Но ведь в последний раз тебя там не было? — перебила ее сестра. — После того, как те упрямые христиане сделались жертвами льва, ты перестала туда ходить...

— И никогда больше не пойду туда, — ответила Флавия совершенно спокойно. — Помнишь ли ты последние победоносные слова, произнесенные мучеником-старцем? Он сказал тогда, что их Бог избавил их от вечных мук в аду, страданиями и смертью своей искупив их грехи. Я знала, что под словом «грех» подразумевалось все злое и нечестивое и все то, что делается в честь наших языческих богов. И я еще до того дня уже начала ненавидеть грех; я искала в себе добродетели, но старания мои были тщетны... Да и где мне было найти то, что я искала? Ни в нашем кругу, ни даже во всем Риме не найти этого. Истинная добродетель в нашем городе — такая же редкость, как в лунную ночь звезды на небе. И если бы сказания о делах и побуждениях наших богов были правдоподобны, — могу себе представить, какой вид должны были бы иметь тогда их жилища! У кого же другого могла я найти эту добродетель, как не у последователей учения Того Бога, Который смертию Своей избавил их от вечных мук, приняв на Себя грехи всего мира...

Точно ужаленная змеем, вскочила Сисидона со своего кресла и сказала сдавленным голосом:

— Не хочешь ли ты этим сказать, что ты ищешь этой добродетели у Бога христиан?

— Я искала и нашла ее у Него, — ответила, склонив голову, молодая христианка. — И я знаю, я верю, что Он и меня избавит от вечных мук в аду, простив мне все мои грехи!

— Флавия, ты с ума сошла! О, сестра, скажи мне, что все то, что я слышала, была простая шутка! Скажи, что я слышала это во сне... — ломая руки и громко рыдая, почти кричала Сисидона.

— Нет, дорогая моя сестра, это не сон и не шутка, — кротко, но твердо сказала Флавия. — Я — христианка и сегодня вечером ходила ходатайствовать о принятии меня в христианскую церковь.

Она готова была говорить и говорить без конца, но Сисидона уже не слушала ее, поспешно удалившись в свою комнату, чтобы дать волю своим слезам и предаться наедине отчаянью по случаю постигшего их семью горя. Флавия же, пройдя на половину детей, долго еще простояла у их кроваток. Затем она тихо поцеловала их и в раздумье отправилась в свою комнату.

Глава IV. Исповедь

Придя в свою комнату, Флавия почувствовала потребность укрепить себя молитвой к предстоящему тяжелому испытанию. После объяснения с сестрою у нее точно гора свалилась с плеч, и ее уже не так пугала мысль, что она должна будет откровенно признаться во всем Фламиниусу. Сознание необходимости утаивать и дальше хоть что-нибудь от горячо любимого мужа было теперь для нее невыносимо.

Еще до сегодняшнего посвящения, когда она стала настоящей христианкой, ей с каждым днем становилось все тяжелее скрывать это горячее желание не только от дорогого мужа, но и от окружающих. Удивительно было то, как это он еще не открыл ее тайну!? Ведь ни одно пиршество не обходилось без того, чтобы не было испрошено покровительства и помощи языческих богов, вмешательства жрецов, без которых не обходились более или менее значительные события не только домашней, но и общественной жизни. Но до сих пор пока и Флавия, и ее рабыня Нериса избегали обнаружения несоблюдения ими языческих обрядов.

Однако, они ошибались, полагая, что этого никто из домашних не замечал. Вот и сегодня. Не успела Флавия окончить своей молитвы, как тяжелые портьеры распахнулись, и к ней вошла Сисидона.

— Флавия, я пришла сказать тебе, что о произошедшем между нами сегодня вечером разговоре я ничего не скажу Фламиниусу, — проговорила она холодно и сдержанно.

— Как только Фламиниус возвратится домой, я тотчас же сама ему во всем сознаюсь, — кротко сказала, покраснев, Флавия. — Я не могу больше выносить такой таинственности. Я не могу дальше так бесполезно и вероломно скрывать, что я уверовала в истинного Бога, Бога живого...

— Подумала ли ты вообще при этом о твоем муже? — спросила ее Сисидона все тем же холодным тоном.

Вместо ответа Флавия, любящая жена, только склонила голову, закрыв лицо обеими руками. Грудь ее высоко вздымалась и, наконец, она со вздохом произнесла:

— О, сестра моя, что мне делать? Мой бедный, дорогой муж! Что скажет он, когда услышит мое признание?

— Я вижу, что ты еще не совсем стала бессердечной, что тебя боги еще не совсем покинули, — заметила Сисидона. — Так как вся эта история пока еще тайна между тобою и мною, то твоего мужа можно было бы избавить от горя, которое ему причинит известие, что его нежно любимая жена, самая нравственная матрона Рима, приняла религию злополучных христиан, скрывающих за своей верой грубую суровость и другие, еще худшие недостатки, которые...

— Нет, Сисидона, это обвинение ложно, — перебила ее Флавия. — Все христиане, несмотря на то, что большинство из них очень бедны, ведут самую безупречную жизнь. Не гнушаясь бедностью своих единоверцев, они протягивают один другому руку помощи гораздо в большей степени, чем это можно себе представить.

— Ты, кажется, твердо решилась сделаться христианкою? — с тоном неподдельного сожаления спросила Сисидона.

— Оно иначе и быть не может! Отныне я принадлежу им и уверена в том, что все сказанное мною в их пользу — сущая правда, — ответила Флавия.

— Ты не имеешь права так быстро и так решительно называть себя христианкой, — перебила ее сестра, — потому что ты всего только один раз была в их церкви. Ты еще не можешь быть христианкой.

— Ты отчасти права, сестра, — согласилась Флавия. — Но ведь я могла бы неоднократно бывать в их среде и все-таки упорно держаться идолопоклонства... Нет, Сисидона, я научилась любить Бога и Спасителя, Которого почитают христиане. Я верю, что Он есть истинный Спаситель мира, Который может и меня избавить от греха и всякого зла. Я люблю христиан и стремлюсь быть принятой в их общество. Мое сердечное желание — как можно больше узнать о любви Этого Спасителя, чтобы во всю остальную мою жизнь своими поступками доказать, что я одного Его люблю и Ему одному хочу служить.

— Ты все-таки, значит, намерена покинуть римских богов? — спросила Сисидона нетерпеливо.

— Они не боги, а бездушные идолы, — возразила Флавия смело.

— Об этом мы не будем теперь спорить, оставим богов в покое, — ответила Сисидона. — Но... А твой муж? Как думаешь ты поступить по отношению к нему?

— Я скажу Фламиниусу о том, что я нашла Истину, — было ее решительным ответом.

— И хочешь, чтобы его сердце надрывалось при виде, каким позором ты покрываешь не только его имя, но и детей своих и его? — сказала Сисидона уже не холодным, но ласковым, умоляющим тоном.