Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 10)

— И у тебя хватило духа так безжалостно поразить одно из самых благороднейших сердец Рима? — возмутилась Сисидона. — И все это наделали эти мерзкие христиане! Что может быть хуже этих подлых отвратительных богоотступников?!

— Надо было ожидать, — ответила кротко Флавия, — что Фламиниус останется недоволен этим, но я надеюсь убедить его в том, что я, как христианка, буду ему и лучшей женою и более заботливой матерью, терпеливо перенося посылаемые мне Господом испытания, и буду меньше жаждать светских удовольствий и наслаждений...

Сисидона, бывшая последние дни особенно какой-то молчаливой, сделала только нетерпеливое движете плечами, как бы желая этим сказать, что она не имеет ни малейшего желания вступать с сестрою в какие бы то ни было споры по этому вопросу, порывисто встала из-за стола и молча удалилась.

Несмотря на такое отношение к ней сестры, Флавия была сравнительно спокойна. Грустно поглядев вслед удалявшейся Сисидоне, она не торопясь направилась из столовой к длинной галерее, чтобы пройти по ней в детскую и помолиться там у кроваток своих деток, поцеловав и благословив их.

Обыкновенно, по окончании ужина, ее ожидала в галерее прислуга, чтобы освещать ей путь, идя вперед с лампой. Но сегодня, очевидно, рабыня забыла свои обязанности: ее не было на месте.

Не желая беспокоить прислуг, она пошла по темной галерее без провожатой.

Но какое перо может описать ее ужас, когда она, войдя в детскую, нашла ее пустой.

В ней было тихо, как в могиле.

По очереди она стала распахивать тяжелые портьеры у дверей, но свет не показывался ни откуда, и на зов ее никто не откликался.

Сердце ее болезненно сжалось, и мозг усиленно заработал. «Неужели их у меня украли?» — мелькнуло у нее в голове. Такие случаи в Риме были не редки в то время.

В неописуемом отчаянии она стремительно вышла из детской, чтобы первого попавшегося раба послать доложить мужу об этом ужасном открытии, но раб равнодушно посмотрел на нее и сказал, что дети не украдены, а пошли с нянькою гулять тотчас же после обеда.

— Без моего позволения? — взволновано вскрикнула оскорбленная таким отношением к ней Флавия и еще стремительнее бросилась в комнату сестры.

Сисидона сидела у небольшого столика, в раздумье подперев рукой голову и как-то безучастно посмотрела на вошедшую Флавию. Когда же Флавия спросила ее, правда ли, что дети тотчас после обеда ушли гулять и до сих пор не возвращались, Сисидона могла только подтвердить слова раба. По приказу отца Фламина и Кассиус были удалены из дома, но куда их отвели и когда они вернутся, об этом сестра знала столько же, сколько о том, когда возвратится и ее зять.

Отсутствие детей было для такой нежно любящей матери, какой была Флавия, слишком чувствительно. Хотя она утешала себя скорым возвращением их, но когда проходил час за часом, а Фламиниус с детьми не возвращался, положение так жестоко наказанной жены и матери становилось невыносимо.

Сисидона давно уже была в постели, слуги также пошли на отдых, только одна хозяйка дома еще не спала, поджидая в портике отсутствовавших детей и нервно расхаживая взад и вперед между мраморными статуями, по временам искренно молясь Господу Богу о ниспослании ей сил перенести новое испытание.

Малейший шорох заставлял ее вздрагивать...

С напряжением она вслушивалась в шум бившего вблизи фонтана или в грохот приближавшегося и удалявшегося экипажа, в котором, может быть, возвращался с какой-нибудь веселой пирушки богатый римлянин. Поминутно казалось ей, что вот идут дорогие ее сердцу муж и дети с нянькою!

Но напрасны были ее ожидания! Те, которых так нетерпеливо ждало ее любящее сердце, не появлялись.

Усталая, утомленная долгим и напряженным ожиданием, она отправилась, наконец, в свою спальню.

Здесь ее встретила Нериса, которая, по обыкновению, каждый вечер помогала ей раздеваться.

Нериса знала уже о внезапном исчезновении детей, будучи уверена, что их отец принял эти меры предосторожности из боязни, что мать начнет посвящать и детей в учение христиан. Даже относительно себя она была несколько озабочена. От ее подруг рабынь не ускользнуло то, что она уже не приносила жертв их жреческим богам и не делала в честь их возлияний и однажды, совершенно случайно, услыхала разговор советовавшихся между собою рабынь, — не донести ли им об этом их повелителю.

Какой оборот могло принять все это, она еще не знала, но то, что ей не будет пощады от ее господина, если он откроет, что она христианка, в этом уж она не сомневалась. Не удивительно поэтому, что сердце ее болезненно сжималось при одной мысли о том, что ее могут разлучить с ее любимой госпожой.

Ради Флавии она способна была на все, что только могла допустить ее совесть, но снова приносить ложным богам жертвы было для нее делом совершенно невозможным, и этого она не в состоянии была бы сделать даже и для своей дорогой повелительницы.

Верная служанка всеми силами старалась не выдавать своего волнения, вызванного в ней тревогой за будущее пораженной новым горем госпожи, не желая расстраивать ее еще более. С удивительным самообладанием она всячески отвлекала ее мысли от мрачного будущего и подкрепляла утешениями, что Господь Бог, посылающий любящим Его испытания, сторицею воздаст им на небесах за безропотное перенесение испытаний.

Глава V. Марк Аврелий и его тайный секретарь

Фламиниус после ужасного открытия решил, что позор, которым Флавия покрыла его дом, присоединившись к христианам, должен был остаться тайной для всех, не исключая и императора. Но эта тайна была обнаружена перед ним в тот же день.

Оставив Флавию, Фламиниус отправился прямо во дворец и прошел, по обыкновению, в покои императора.

Несколько минут спустя, войдя в свой кабинет, Марк Аврелий был немало удивлен, найдя там своего секретаря, сидевшего, задумчиво свесив голову.

Дальновидный император сразу угадал, что на душе его любимца есть какое-то горе. Когда же он спросил Фламиниуса о причине его грустного настроения, тот дрожащим от волнения голосом ответил:

— О, государь, я самый несчастнейший из смертных: боги окончательно забыли меня!

— Не говори этого, Фламиниус, строго-наставительно сказал Марк Аврелий. — Наших богов, к сожалению, теперь слишком мало почитают. Нередки случаи, что сами жрецы, и даже волхвы, перестают поклоняться им. Но я, как император и верховный жрец их, верую в них. Что же касается народа, то и он еще усердно молится нашим богам. Об одном только особенно надо пожалеть: это то, что большая часть умнейших философов наших позволяет себе дерзко глумится над нашими богами, называя их бездушными идолами, и старается внушить народу, чтобы он совсем не оказывал им почестей. Но если ты, как верный слуга богов, сознавая свое бессилие, с верою обратишься к ним за помощью, они не оставят тебя без нее.

— Ну, а если та, которая составляет в жизни человека самое дорогое, самое святое на земле; та, которая ему дороже его собственной жизни, публично откажется от поклонения этим богам и начнет поклоняться другому, чужому Богу, что тогда? — спросил взволнованным голосом Фламиниус, забывая всякую предосторожность, как будто перед ним был не его повелитель и верховный жрец Юпитера, а задушевный друг, которому он открывал свою наболевшую душу.

Марк Аврелий вопросительно взглянул на грустное лицо своего секретаря.

— Я догадываюсь, на кого ты намекаешь. Это твоя жена, — проговорил император после некоторого размышления. — Уж не присоединилась ли она к шайке модных сектантов, которые богам Рима предпочли Изиду и Сераписа?

— Если бы только это, то мое горе не было бы так велико! Но ведь она присоединилась к отступникам христианам, — ответил, содрогаясь от ужаса, Фламиниус.

— К христианам? — удивился император. — Да мыслимо ли, чтобы благородная римская матрона присоединилась к такой всеми презираемой, упрямой секте?

— Действительно, они чрезвычайно упрямы. Это смело можно сказать, — подтвердил Фламиниус. — И именно пример тех, которые сделались добычей львов, привлек в их среду мою жену, вместо того чтобы оттолкнуть ее от этих ужасных людей, учение которых так вредно, а вместе с тем, и так страшно заразительно.

— Неужели она на самом деле присоединилась к этим людям? — спросил император, все еще не веря, чтобы это была действительность.

— Вместо того, чтобы присутствовать на празднестве у императрицы, она отправилась к христианам, чтобы присутствовать на их сборище, — ответил Фламиниус беззвучным голосом.

Этого уже никак не мог допустить в своем уме Марк Аврелий. Молча, в некотором замешательстве, стоял он перед убитым горем мужем.

Возможно ли, чтобы римская патрицианка, такая высокообразованная, благородная женщина, какой он ее считал и которую он искренне уважал, предпочла общество рабов блестящему обществу, состоявшему из представителей знатнейших и благороднейших римских фамилий, сблизившись с самыми ничтожными и гадкими из его подданных?!

Задумчивый, тщетно стараясь разгадать эту загадку, император нервно ходил взад и вперед из одного конца кабинета в другой.

— Если бы твоя жена принадлежала к числу пустых светских женщин, гоняющихся за всем модным, — начал он после некоторого молчания, — то я еще мог бы объяснить себе, в чем тут дело. Тут дело объясняется очень просто: пока мужья бросаются из одного омута веселья в другой, жены стараются, перещеголяв друг друга роскошью и мотовством, предаваясь разным излишествам и, тем самым, подготовляют преждевременную могилу своему счастью. При таких условиях эти люди не могут чувствовать себя счастливыми и ищут ради разнообразия всевозможных приключений, часто ведущих их к погибели. То же самое, как известно, наблюдалось и во времена Сенеки14. К сожалению, люди с тех пор не переменились к лучшему. Многие, пресытившись такого рода жизнью, сознательно ищут смерти, если бы даже она явилась им в самом ужасном виде.