Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 11)

— Флавия моя никогда не принадлежала к числу таких женщин, — не без гордости заметил Фламиниус, когда Марк Аврелий умолк. — Она всегда предпочитала тихое домашнее счастье в обществе наших детей самым разнообразным публичным увеселениям и забавам.

— Это мне хорошо известно, и потому-то я и удивляюсь всему происшедшему, — сказал после некоторого размышления император. — Мне кажется, что только одно средство могло бы заставить ее возвратиться к Пенатам, это — разлука ее с детьми.

— Я уже сказал ей, что она мне больше не жена, — ответил Фламиниус с грустной ноткой в голосе.

— Это я одобряю, — ответил Марк Аврелий. — Будь тверд в своем решении и, кроме того, непременно разлучи ее на некоторое время с детьми. Удали малюток с их нянями, чтобы мать не могла постепенно вливать в их молодые души яд опасного учения христиан.

Можно думать, что Марк Аврелий, давший своему секретарю такой жестокий совет, был вообще человек черствый, бессердечный. Наоборот, это был один из самых добродушнейших и отзывчивых людей. Он был твердо уверен, что советом своим оказывает более чем дружескую услугу не только Фламиниусу, но даже и Флавии. Марк Аврелий очень любил своего секретаря и всегда выказывал заботу о его благополучии, а потому, не теряя времени, он отпустил Фламиниуса, чтобы тот, немедленно удалив своих детей от матери, переселился в отдаленный, противоположный конец дворца.

Час спустя, дети уже ехали по дороге в Арику15, а угнетенный отец вернулся во дворец для исполнения дальнейших приказаний императора.

По отъезде детей Фламиниус погрузился в свои занятия, на недостаток которых он не мог жаловаться, так как молодой государь и сам неутомимо работал над всевозможными проектами, в которых видна была его забота о своих подданных, редко позволяя себе продолжительный отдых, почему и многочисленный штат его секретарей был постоянно по горло занят.

Почти вся корреспонденция по различным вопросам, которыми император интересовался, велась под его непосредственным руководством. А таких вопросов была масса. Его одинаково интересовало и состояние дорог в различных частях государства, и выбор достойных, честных людей в префекты и члены магистрата, и равномерное распределение между нуждавшимися дозволенной им самим бесплатной раздачи хлеба, и урегулирование движения по улицам громадного города.

Словом, не было такого дела, которое не привлекало бы внимания императора и не приводилось в исполнение под его личным наблюдением.

Самым же трудным делом было управление отдаленными провинциями, в особенности если принять во внимание тогдашние, бывшие почти в первобытном состоянии, пути сообщения.

Два дня спустя после описанной нами беседы Марка Аврелия с Фламиниусом, в Рим явился посол из Британии с известием о вторично вспыхнувшем восстании островитян, которых, по мнению Фламиниуса, очень трудно было обуздать.

— Вполне подчинить их Риму нам никогда и не удавалось, — ответил на это Марк Аврелий. — Но это не потому, что их воины храбрее франков, а потому, что Рим сам по себе стал много слабее в нравственном отношении. К тому же и политика в сношениях с этим народом с каждым новым царствованием изменялась в том или ином направлении. Что же касается меня, то, следуя примеру моего предшественника, я издам для этих дикарей новые законы и сделаю не только обязательным для них изучение наших искусств и ремесел, но заставлю их также поклоняться и нашим римским богам. Хотя в нашей колонии, Лондоне, и есть уже храм, посвященный Диане, а неподалеку от него другой — Аполлону, все ж таки островитяне упорно отвергают наших богов и поклоняются своим собственным.

— Мне кажется, государь, что каждый народ должен поклоняться только своим богам, — осмелился возразить Фламиниус.

— Хотя нельзя не сознаться, что с тех пор, как иудеи поселились в Риме, религия их причинила немало вреда и хлопот римлянам, — добавил он, вздыхая.

— Евреи презирают христиан не менее нас, — ответил Марк Аврелий.

Из дальнейшей беседы со своим тайным секретарем император убедился, что мыслям Фламиниуса надо дать другое направление, и он поручил ему еще сегодня же написать несколько важных писем, чтобы рано утром на следующий день он мог их собственноручно запечатать и отправить. Хотя Фламиниус не был расположен заняться деловой корреспонденцией, он все-таки немедленно приступил к исполнению порученного ему дела, желая написать хоть часть писем еще до приема ванны.

Фламиниус, будучи человеком деятельным, позволял себе принимать ванну только один раз в день, тогда как многие молодые римляне, не дорожившие своим временем, делали это по три-четыре раза в день, а некоторые даже и совсем не выходили по целым дням из купальни, благо в купальнях этих к услугам их были не одни только рабы и ванны, но и все, что могло дать пищу и уму, и сердцу: в них были и библиотеки, и сады, и танцевальные залы, и театры, и всякие другие увеселения.

Хотя знатные римляне имели в своих домах собственные ванны, однако общественные купальни, предназначавшиеся исключительно для людей низшего сословия, были самым излюбленным местом собраний и людей высшего класса. Здесь встречались друзья и в приятной беседе проводили часок-другой; здесь же находили необходимые удобства и люди, избегавшие труда и деятельности, пользуясь всем, что только мог придумать ум человеческий для удовлетворения жажды наслаждений.

Во время своих занятий Фламиниус вспомнил об обещании, данном одному из своих знакомых, встретиться с ним в портике великолепных модных купален, устроенных на площади вблизи императорского дворца.

Купальни эти были так удобно устроены, что большинство жителей дворцов предпочитало их своим собственным купальням.

Хотя нечего было бояться, что Марциниус, ужаснейший болтун, проводящий целые дни в купальнях, бездельничая и сплетничая о городских новостях, уйдет, не дождавшись его, все ж таки аккуратный Фламиниус стал торопиться, чтобы быть вовремя в назначенном месте.

Марциниус сделал ему намек о каких-то важных сообщениях, вызвавших улыбку Фламиниуса, и он, как ни неудобно было ему прерывать свою работу, решил все-таки сдержать свое обещание и отправился в купальни.

Дойдя до верстового столба, стоявшего на площади, у которого скрещивались все дороги Италии, он чуть было не вернулся обратно, но рассердившись на свою нерешительность, быстро пошел дальше.

По пути ему часто попадались навстречу знакомые, но их приветствия казались ему необыкновенно холодными, а их взгляды были устремлены на него с каким-то особенным нескрываемым любопытством.

Это страшно возмущало его, но, подавив в себе поднимавшееся негодование, он, не встретив Марциниуса в зале купальни, направился в одну из больших комнат, в которой раздевались перед приемом ванн.

В этом роскошном помещении мозаичный пол был составлен из драгоценнейших мраморных камней, а стены были украшены чудными фресками.

В тот самый момент, когда Фламиниус вошел туда, между сидевшими в конце большого стола раздались рукоплескания по адресу какого-то поэта, только что окончившего чтение своих новых произведений.

Фламиниус, никогда не находивший большого удовольствия в этих занятиях, окинул беглым взглядом веселое общество и, не найдя в его среде Марциниуса, отправился принимать ванну. Несколько времени спустя, он, наконец, увидел Марциниуса, который, подходя к Фламиниусу и садясь около него, сказал, зевая:

— А я думал, что ты уже не придешь.

— Я был очень занят, — ответил Фламиниус.

— Удивляюсь тебе, как ты можешь еще заниматься чужими делами, — как-то вяло проговорил Марциниус, пожимая с нескрываемым презрением плечами. — Меня достаточно утомляют уже одни приемы ванн. Я бы ни за что не занимался никакими чужими делами...

— А только торговлей! — перебил его Фламиниус, не без намерения уязвить хвастуна.

Всем было известно, что отец Марциниуса нажил себе громадное состояние торговлей рабами, каковым ремеслом гнушался всякий не только благородный, но и самый простой римлянин.

— Я бы не стал заниматься ни ремеслом, ни торговлей, — продолжал Марциниус.

— Жизнь сама по себе и так уж слишком скучна, — добавил он с таким вздохом, как будто жизнь его и на самом деле была для него невыносимой тягостью.

— Ты ведь мне хотел сообщить что-то очень важное? — начал после некоторого молчания Фламиниус.

— Да, да. Но так как об этом теперь уже все говорят, то оно, вероятно, дошло уже и до твоих ушей, — ответил Марциниус равнодушно.

— О чем это? — спросил ничего не подозревавший Фламиниус.

— О твоей жене, — ответил Марциниус и еще раз зевнул.

Фламиниус, как ужаленный, привскочил на месте.

— Кто осмеливается говорить о моей жене? — вскричал он злобно.

— Все говорят... Она служит темой разговоров во всем городе... Присоединение ее к этим гадким христианам, причинившим нам столько бед, теперь уже ни для кого не тайна, — ответил Марциниус.

— Говорят даже, что она сделалась уже христианкой, — прибавил он злорадно.

Марциниус был в восторге, что и ему, наконец, представился случай поиздеваться над Фламиниусом и хоть этим отомстить ему за презрение и насмешки, которым он постоянно подвергался не только со стороны Фламиниуса, но и других патрициев.

Фламиниус был уничтожен! То, что имя его безупречной, благородной Флавии сделалось теперь достоянием сплетен всего города, было уже свыше его сил.