Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 13)

В чем же состояла притягательная сила этой веры? Было ли это только ослепление, в силу которого эти люди охотно подвергали себя всяким гонениям и преследованиям, не боясь быть отвергнутыми и презираемыми не только друзьями, но иногда даже и родными, или действительно существовал другой Бог, Который был выше и сильнее Юпитера.

Но не успел он прийти к какому-нибудь окончательному заключению, как другая мысль вытеснила эту, дерзкую, из его головы. Какой-то внутренний голос стал упрекать его в том, что вера его в могущество величайшего из римских богов могла, хоть на минуту, но все-таки поколебаться...

Но еще более беспокоило его то, что жена этого узника была сестра Нерисы, прислужницы его жены, неоднократно посещавшая его дом, когда он жил еще в Арике со своей семьей. Может быть, она-то и внесла в его дом это опасное учение. Может быть, это она так подействовала на Флавию?

Чтобы выяснить мучившее его подозрение, Фламиниус решил, не откладывая, отыскать теперешнее место жительства бывшего виноградаря и осторожно расспросить его обо всем интересующем его.

«Может быть, — думал он, — мне удастся выпытать у него тайну некоторых обрядов христиан и узнать, между прочим, действительно ли их Бог требует себе жертв на алтарь. Может быть, и этот несчастный виноградарь также пожертвовал христианскому Богу одного из своих детей». Преследуемый подобного рода мыслями, Фламиниус немедленно удалился из Форума, как только позволили ему сделать это его служебные обязанности.

Быстро промелькнула мимо него местность, в которой находились дворцы, и он медленно стал пробиваться по узким длинным улицам к беднейшей части города, где находились убогие жилища каменоломов.

При виде вопиющей бедности и царствовавшей всюду в этих отдаленных трущобах нищеты, сердце богатого патриция болезненно сжалось.

Выступивший из берегов Тибр превратил в развалины каждый домик, каждую хижину и промыл в земле глубокие и обширные ямы, похоронив под песком и илом своим много разрушившихся построек бедняков.

Когда река опять вошла в свои берега, жители хижин, изгнанные наводнением из жалких жилищ, опять возвратились к своим развалинам, чтобы попытаться спасти хоть что-нибудь после такого опустошения.

Мужчины вырывали из песка балки и бревна, чтобы употребить их на сооружение новых хижин, а женщины отыскивали свой домашний скарб.

Когда Фламиниус стал расспрашивать у одного из этих несчастных о бывшем виноградаре, тот испытующе, со злобным лицом и скрежеща зубами, спросил его:

— Ты, вероятно, тоже принадлежишь к числу тех, которые своими сходками вызвали гнев богов, обрушившийся на наши головы?..

— Нет, ты ошибаешься! Клянусь шлемом Цезаря, я всею душой ненавижу этих отвратительных христиан.

— Но ведь виноградарь, которого ты разыскиваешь, — христианин!.. — продолжал рабочий, как бы не веря словам Фламиниуса.

— Значит, ты его знаешь? — спросил нетерпеливой Фламиниус, и, взглянув на окружавшую его толпу людей, он прибавил:

— Он тоже здесь работает?

— Нет!.. — раздраженно ответил спрошенный. — Мы прогнали этих отступников вот туда, вниз, заниматься уборкой!

И при этом он указал рукою вдаль.

Видно было, что наводнение в указанном им месте причинило еще более бедствий, чем тут. Не слушая дальнейших разговоров окружавшей его голытьбы, Фламиниус поспешил к тому месту, которое в действительности представляло из себя еще более ужасную картину разрушения, чем то, которое он только что оставил.

Бедным христианам буквально ничего не было оставлено, что могло бы еще быть пригодным для постройки новых хижин: страшное наводнение унесло все, оставив только большие лужи грязи и влажный ил с песком вместо твердой почвы.

Однако благородный патриций был поражен тем, что несмотря на всю тяжесть работы, трудившиеся здесь люди были веселы и бодры. На лицах их не выражалось того недоброжелательства и злобы, которые он видел на лицах только что оставленной им толпы нехристиан.

Нечто вроде палатки служило временным приютом женщинам, детям, старцам и больным, к которым каждый проявлял самую трогательную заботливость.

Фламиниус подошел к одному старцу, который, опираясь на свою палку, помогал, сколько у него хватало сил, подросткам перетащить куда-то громадный чурбан, и обратился к нему:

— Старик, не знаешь ли ты виноградаря Плаутиуса?

— Как не знать! Конечно знаю! — ответил старик. Кто же не знает нашего доброго Плаутиуса? Хоть он и сам беден, все ж таки он так добр, что всем нам помогает, чем может, и даже...

— Ну, хорошо, хорошо, старина. Я не для того спрашиваю тебя о нем!.. — прервал его недовольный Фламиниус, не желая выслушивать, как расхваливают христиан, и при этом он протянул к старику руку, в которой была целая горсть сестерций22.

Но старик, слегка отстранив от себя руку Фламиниуса, обиженным тоном сказал:

— Нет-нет, я хотя и беден, но не собираю милостыни, а работаю, насколько хватает сил, с тех пор как стал христианином.

— Ну, не рассказывай мне своих басен, а лучше скажи, кто бы мог проводить меня к Плаутиусу? — нервно и нетерпеливо проговорил Фламиниус, оглядываясь по сторонам.

— Он теперь на работе, но я могу проводить тебя к его жене, — ответил старик.

— Ты ошибаешься, он должен быть тут, так как еще сегодня утром он стоял пред судом императора! — возразил Фламиниус.

— Совершенно верно, — подтвердил старик, — но тотчас по своем освобождении он ушел на работы в каменоломни. У него ведь есть жена и дети, о которых он должен заботиться... Только одни плотники заняты здесь постройкой новых жилищ, все же другие, которые могут работать в каменоломнях, ушли туда ломать туф...

Вскоре они добрались до места, которое служило этим беднякам временным жилищем.

Женщины были заняты здесь хлопотами по хозяйству: печением ячменного хлеба, шитьем, починкой платьев и белья или ухаживанием за детьми.

Несмотря на это, все они пели псалмы вместе со своими детьми, окружавшими какого-то старика, к которому, очевидно, все как-то особенно благоволили.

По всему было видно, что он пользовался всеобщей любовью и вниманием.

Когда жена Плаутиуса увидела идущего к ним Фламиниуса, ее обуяли тревожные мысли, что он идет с худыми вестями о сестре. Знакомое лицо повелителя Нерисы невольно напомнило ей о лучших днях, проведенных ею когда-то в уютном домике в долине Арике, и, как бы извиняясь, она растерянно проговорила:

— Обстоятельства наши изменились теперь, благородный Фламиниус!

— Да, вижу! — сказал Фламиниус как-то загадочно. — Все изменилось с тех пор, как люди забыли страх и низвергли богов Рима с их престолов, чтобы возвеличить еврейского пролазу и обманщика, распятого при Понтийском Пилате.

— Они не боги, а идолы!.. Иисус же Христос есть истинный Бог, всюду и над всем царствующий, — смело ответила ему жена Плаутиуса.

Вместо ответа гордый римлянин-патриций только презрительно улыбнулся. По всему видно было, что ему было крайне неприятно распространяться на эту причинявшую боль его сердцу тему. Поэтому он сухо ответил:

— Я вовсе не пришел сюда, чтобы беседовать с тобою о вашем глупом заблуждении, которое вы называете учением христианского Бога... Скажи мне лучше, правда ли, что Плаутиус ушел в каменоломни?

— Да, это правда, он пошел туда... Ему необходимо отблагодарить своих товарищей и помочь им в работе... Пока он сидел в тюрьме, они заботились о нас — обо мне и наших детях. Теперь он помогает им, воспользовавшись своей свободой, — ответила христианка... — Если я могу тебе чем услужить, то охотно, сделаю это.

— Можешь ли ты поклясться мне богами, что ты на все мои вопросы будешь отвечать откровенно и чистосердечно? — спросил ее Фламиниус.

— Нет, клясться вашими богами-идолами я не могу. Да и вообще клясться запрещает мне мой Спаситель, но как христианка, я не буду лгать, — последовал ее ответ.

— Скажи, кто научил мою рабыню Нерису новой вере: ты или твой муж? — спросил Фламиниус.

— Моя сестра приходила в нашу хижину не учиться, а учить, — возразила, улыбаясь, жена Плаутиуса. — Хотя Нериса и была в твоем доме рабой, но она давно уже принадлежит к вольным гражданкам не только Рима, но и всего мира!.. Одной ей мы обязаны тем, что познали истину, хотя долго все ее попытки были тщетны! Пока мы сами не сделались свидетелями мужества и терпения мучеников во Христе, мы колебались. Но в тот самый день, когда мы оба — и я, и мой Плаутиус — увидели самоотвержение этих мучеников, мы уверовали в истинного Бога и Его Единородного Сына Иисуса Христа.

Фламиниус с досадой сделал нетерпеливый жест рукою, и презрительная гримаса исказила его лицо. Он даже не простился с женой Плаутиуса и быстрым шагом направился к Палатинскому холму.

«Удивительные, редкие люди эти христиане! — подумал он про себя. Именно то, что других удерживает от присоединения к их секте, для них имеет особенную притягательную силу! Значит, Нериса, самая верная, самая надежная, самая преданная рабыня из всех моих служанок, и моя дорогая жена, моя дорогая Флавия, обе они самые преданные христианки! Ну разве я не имею основания и не вправе роптать на то, что языческие боги меня покинули!?»

Размышляя таким образом и тяжело вздыхая, Фламиниус медленно с опущенной на грудь головою без определенной цели подвигался вперед.