Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 14)

Глава VII. Покинутая

Медленно, тоскливо тянулись дни Флавии, которая, чтобы не вызвать подозрения со стороны слуг, всеми силами старалась скрыть свое удрученное состояние, боясь у кого бы то ни было спросить, где находятся ее дорогие дети и нежно любимый муж.

Сестра же ее в это время была занята совсем другим. Через несколько месяцев ей предстояло устроиться в своем собственном гнездышке с Клаудиусом Руфом, — с тем молодым человеком, с которым мы уже познакомились в первой главе нашего повествования, во время поездки семейства Фламиниуса в Риме, на зрелища в Колизее.

Невеста все время находилась в страшном затруднении, не зная, как поступить: поведать ли жениху, как требовал того долг, обо всем происходившем в их семье, или предоставить случаю открыть ему их позор.

То же происходило с ней и сегодня. Пока рабыни были заняты одеванием молодой девушки, Сисидона, сидя перед большим металлическим зеркалом и внимательно следя за их работой, серьезно раздумывала: права ли она будет, если откроет своему будущему мужу их семейную тайну.

Ее размышления были прерваны одной из старших сестер-камеристок, которая приказала стоявшей тут же рабыне подать ей золотую пудру.

— Не жалей золотой пудры! — сказала ей Сисидона. — Мой дорогой Клаудиус очень любит, когда у меня красиво блестят волосы...

— Ах, как идет моей госпоже прическа в виде шлема! — восторженно воскликнула рабыня, любуясь пышной прической Сисидоны и стараясь при этом обильно напудрить золотою пылью белокурые ее волосы.

Сисидона осторожно коснулась рукою своей прически, сделанной из своих и чужих волос, и сказала:

— Да, это совсем в моем вкусе... А Фламиниус уже вернулся? — спросила она, обращаясь к одной из прислуживавших ей рабынь. — Если ни зять, ни жених не придут, все наши труды пропадут задаром!

— Нет, моя добрая госпожа, благородный повелитель отправился с императором в Форум, — ответила камеристка, прикрепляя прическу шпильками, чтобы она не развалилась.

Наконец, одевание было окончено. Сисидона еще раз осмотрела себя в зеркало и, по-видимому, осталась довольна работой своих прислужниц.

Так как император возвращался из Форума обыкновенно в эти именно часы, то надо было предполагать, что Фламиниус и Клаудиус не замедлят явиться.

Чтобы встретить их, Сисидона отправилась в зал, занявшись игрой с двумя ручными змеями, любимицами зятя и сестры, заставляя их танцевать.

Она знала, что зять непременно обратит внимание на змей, и пока он с ними будет возиться, она постарается угадать по его настроению, как обстоят дела, чтобы, наконец, не откладывая более, посоветоваться с зятем относительно открытия Клаудиусу перехода Флавии в христианство.

Прошло более часа, а Фламиниус все еще не являлся. Наконец Сисидона, уставшая от напряженного ожидания и игры со змеями, приказала одной из рабынь отнести эти своеобразные игрушки в клетку, а сама направилась в комнату сестры, чтобы осведомиться у нее, не возвратился ли Фламиниус.

Флавию она застала одетой особенно изящно и с изысканным вкусом, что она сделала в надежде на радостную, так долго ожидаемую встречу со своим мужем.

К сожалению, Флавия знала о том, где находится сейчас Фламиниусе столько же, сколько и ее сестра. Она только сказала Сисидоне, что обратила внимание на какое-то странное, до сих пор не замечавшееся ею, таинственное перешептывание между собою ее слуг.

Это было все, что она могла сказать Сисидоне.

— По-видимому, тебя начинают подозревать, — заметила Сисидона. — Если ты теперь же не принесешь достойных жертв Юпитеру и тем самым не докажешь, что ты почитаешь римских богов, слухи о твоем позоре и отступничестве пойдут по всему Риму.

— Я буду очень рада, если и действительно весь Рим узнает о том, что я — христианка. Ты вольна считать за позор — быть христианкой, но для меня не может быть выше радости, как считать себя преданной дочерью церкви, христианской и истинной последовательницей божественного учения Спасителя моей души.

Сисидона взглянула на полное грусти, бледное лицо сестры и не могла не удивиться в душе, как это у нее еще хватает сил переносить все эти страдания.

То, что она, как нежно любящая жена и мать, будучи разлучена с Фламиниусом и дорогими детьми, невыносимо страдала, ясно доказывало ее лицо, несмотря на то, что с ее губ не сорвалось до сих пор ни одной жалобы.

Еще немного, и любовь Сисидоны к сестре взяла бы верх. Еще момент, и она готова была бы бpоситься сестре на шею и со слезами начать просить у нее прощения, утешать ее в том, что была так жестоко наказана за ее временное, как была в этом уверена Сисидона, ослепление. Но, к сожалению, эти готовые было вырваться наружу лучшие чувства были тотчас же вытеснены другими, волнительными страстями...

Гордая девушка сжилась с мыслью, что Флавия совершенно испортила не только свою будущность, но, благодаря своему несносному упрямству, навлекла стыд и позор на головы любимого мужа, детей и всех близких, дорогих ее сердцу.

Не высказав сестре ни единого слова утешения, Сисидона собралась было уже уйти от нее, убедившись в тщетности своих попыток возвратить римским богам отступницу, как вдруг портьеры быстро распахнулись, и к ногам Флавии бросилась, задыхаясь от быстрого бега, ее верная Нериса, на лице которой выражался неподдельный ужас.

— Спаси меня! Спаси меня! — с отчаянием в голосе кричала она.

— Что с тобой? Что случилось? — тревожно спросила Флавия, голос которой дрожал от волнения.

— Говори! — строго приказала Сисидона. — Говори скорее! Разве ты не видишь, что твоей госпоже от испуга может сделаться дурно?

— Мой повелитель... Мой повелитель... — бормотала несчастная рабыня, заливаясь горючими слезами.

С искренним состраданием посмотрела Флавия на расстроенную бедную девушку, не зная, чем утешить ее.

— Я сама пойду на передний двор, чтобы узнать, в чем дело! — строго проговорила Сисидона, потерявшая всякое терпение.

— Если окажется, что всему причиной какая-нибудь ничтожная ссора этой девушки с ее подругами, то я советовала бы тебе не церемониться с ней и хорошенько наказать ее за устроенный переполох, последствия которого могли быть очень дурны!..

Оставшись одна со своей любимой госпожой, Нериса решилась поднять заплаканные глаза, поцеловать ей руку и поведать свое, так неожиданно посетившее ее горе.

— Мой повелитель узнал, что я христианка... Он продал меня, продал! — заливаясь слезами, проговорила прерывающимся голосом Нериса.

Флавия так поражена была этим известием, что едва могла проговорить:

— Он продал тебя?

— Да, мой повелитель продал меня фесалоникийскому торговцу рабами, — ответила Нериса, тщетно силясь задушить свои рыдания.

Флавия точно онемела и неподвижно вперила глаза в свою несчастную прислужницу. Невыносимая боль сжимала ей грудь при мысли, что она ничем не может помочь этой бедной девушке, всегда с таким самоотвержением служившей ей. Кроме того, она любила ее еще и как сестру во Христе.

Закрыв лицо обеими руками, Флавия, эта добровольная страдалица, громко и тяжело вздохнула.

— Бедная ты моя Нериса! — прошептала она, наконец, тихо. — Я только могу молиться за тебя! Господь, всегда пребывающий среди верных, любящих Его и идущих по Его путям людей, не замедлит прийти и к тебе на помощь!.. — с чувством проговорила Флавия, глаза которой горели каким-то неестественным огнем.

Но это утешение не действовало теперь на Нерису. Она медленно покачала головой и уныло ответила:

— Уже много тяжелых лет прошло с тех пор, как братия поддерживает себя надеждой, что пришествие Господа нашего близко!.. И много истинно верующих в Него погибло под жестокими муками ради славы Его, — а Он все еще не идет...

Дух сомнения сквозил в каждом Слове страдалицы.

— Ты забыла, моя бедная Нериса, что Иисус Христос учит нас терпеливо ждать и Сам служит нам примером в этом отношении! — продолжала утешать госпожа свою рабыню, сама не менее ее нуждаясь в таком утешении.

— Если бы Он, наш Искупитель, пришел теперь же, то что сталось бы с теми, которые, как я, многогрешная, только что уверовали в Него, познав и полюбив Его всем сердцем и всей душою своею? Так знай же, моя дорогая Нериса, что Спаситель наш, будучи многомилостивым и долготерпеливым, дает время людям обратиться к Нему! Но будет время, и оно скоро настанет, когда нива, засеянная Им, созреет и жатва будет обильна...

— Зачем не превратит Он храм языческого бога-идола Юпитера в развалины и не воздвигнет на его месте Свой престол? — в отчаянии проговорила Нериса. — Зачем не прекратит Он страданий верных Своих?

— Не ропщи на Господа Бога твоего, Нериса! Ты не так жестокосердна, какой хочешь казаться... Подумай только о судьбе тех тысяч несчастных, которые поклоняются ложным богам, Юпитеру и другим, и которые должны познать истинного Бога — Иисуса Христа! — возразила с ужасом Флавия.

И при этом она невольно подумала о своем муже, об их общем покровителе — Марке Аврелии и о многих других умных и благородных римлянах, в слепоте своей душевной поклоняющихся идолам, почитая их за истинных богов, и подвергающих гонению поклонников истинного Бога, во искупление грехов всего человечества пролившего Свою Кровь и принявшего крестную смерть, сжигая их на кострах, усекая им головы, распиная их и отдавая на растерзание хищным зверям для умилостивления своих ложных богов.